Зависть

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Трусость — мать жестокости.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Я предпочитаю самостоятельно ковать себе душу, а не украшать её позаимствованным добром.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Признаваться в незнании — одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Никогда не обращай особого внимания на критику или похвалу. Обгадить могут из зависти, а похвалить из жалости.

Противны мне и владычество и поверхность.

Пчёлы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы собрать нектар, который они целиком претворяют в мёд. Точно так же и то, что человек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нём, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.

Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Я считаю себя средним человеком, за исключением того факта, что считаю себя средним человеком.

Учёность, как таковая, сама по себе есть нечто безличное. Для благородной души она может быть добавлением очень полезным, для какой-нибудь иной — вредоносным и пагубным. Вернее было бы сказать, что она вещь драгоценная для того, кто умеет ею пользоваться.

Чем глубже река, тем меньше она издаёт шум.

Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.

Философия нисколько не ополчается против страстей естественных, лишь бы они знали меру, и она проповедует умеренность в них, а не бегство от них.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Природа — приятный наставник, и даже не столько приятный, сколько осторожный и верный.

Шум оружия заглушает голос законов.

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.

Чаще всего мы больше радуемся детским шалостям, играм и проделкам наших детей, чем их вполне сознательным поступкам в зрелом возрасте, словно бы мы их любили для нашего развлечения, как мартышек, а не как людей.

Смерть одного есть начало жизни другого.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Способность снизойти до влечений ребёнка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.