Незнание

Тщеславие заставляет нас поступать противно нашим вкусам гораздо чаще, чем требование разума.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Гордость — отсюда самолюбие, отсюда — пристрастность, неспособность самооценки, — отсюда глупость. Каждый гордец глуп в своих оценках, хотя бы от природы имел гениальный разум. И обратно, смиренный мудр, хотя бы был и «не умён»; сущность мудрости — чувство Истины и смирение перед ней — доступна ему.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Те, кто хвалит женщин, знают их недостаточно; те, кто их ругает, не знает их вовсе.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Кошки знают больше, чем мы думаем, и думают больше, чем мы.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

После тех лиц, которые занимают самые высокие посты, я не знаю более несчастных, чем те, что им завидуют.

Бич человека — это воображаемое знание.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Тщеславие — свойство натур слабых и порочных, тогда как разумное самолюбие присуще людям вполне порядочным.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Покопайся каждый из нас хорошенько в себе, и он обнаружит, что самые сокровенные его желания и надежды возникают и питаются по большей части за счёт кого-нибудь другого.

Даже разум глупца мирится с истиной.

Гордость происходит от незнания самого себя. Со знанием же является скромность.

Если человек счастлив больше одного дня, значит, от него что-то скрывают.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.

Физик знает всё; математик — всё остальное.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.