Наука

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Бич человека — это воображаемое знание.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Религия объединяет души, наука — умы, телевидение — дураков.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

На самом деле, снег — это твёрдая форма жидкой субстанции, но в мягком виде.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

В начале всяческой философии лежит удивление.

— Никола Тесла был настоящим учёным-провидцем! Ещё в 1926 году он говорил, что телефоны будут персональными и настолько компактными, что каждый сможет носить их в кармане жилета!
— Тоже мне, провидец... Кто сейчас носит жилеты?

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Физик знает всё; математик — всё остальное.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Существенным препятствием для развития рода человеческого следует считать то, что люди слушаются не того, кто умнее других, а того, кто громче всех говорит.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.