Отношение к смерти

Те, кто расшатывают государственный строй, чаще всего первыми и гибнут при его крушении.

Тем, кто нами повелевает и правит, кто держит в руках своих судьбы мира, недостаточно обладать разумением среднего человека, мочь столько же, сколько можем мы; и если они не превосходят нас в достаточной мере, то уже тем самым оказываются гораздо ниже нашего уровня.

Подобно тому как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает.

Нет стремления более естественного, чем стремление к знанию.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Только глупцы могут быть непоколебимы в своей уверенности.

Человек — изумительно суетное, поистине непонятное и вечно колеблющееся существо.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.

Никогда свобода слова не бывает столь драгоценна, как при случайном ударе молотком по пальцу.

Скромность умерла, когда родилась одежда.

Те, у кого одинаково злая воля, каково бы ни было различие в их положении, таят в себе одинаковую жестокость, бесчестность, грабительские наклонности, и все это в каждом из них тем отвратительнее, чем он трусливее, чем увереннее в себе и чем ловчее умеет прикрываться законами.

Прогуливались как-то крокодил Гена с Чебурашкой по лесу и нашли ружьё. А что это — не знают. Гена его крутит и так, и сяк, рассматривает, а Чебурашка прыгает вокруг:
— Гена, что это? Гена, дай посмотреть!
В какой-то момент Гена заглядывает в ствол, а Чебурашка случайно цепляется за курок... Гене сносит пол-башки, он падает, начинает корчиться, а Чебурашка кричит:
— Да, Гена, тебе смешно, а мне уши заложило!

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Вот ударишь напильником по голове – больно, не ударишь – скучно. Парадокс.

Чаще всего мы больше радуемся детским шалостям, играм и проделкам наших детей, чем их вполне сознательным поступкам в зрелом возрасте, словно бы мы их любили для нашего развлечения, как мартышек, а не как людей.

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

С чем бы мы ни знакомились, чем бы ни наслаждались, мы всё время чувствуем, что это нас не удовлетворяет, и жадно стремимся к будущему, к неизведанному, так как настоящее не может нас насытить; не потому, что в нем нет ничего, могущего нас насытить, а потому, что сами способы насыщения у нас нездоровые и беспорядочные.

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Человек страдает не столько от того, что происходит, сколько от того, как он оценивает то, что с ним происходит.

Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.

Не поддерживайте больного в его страданиях, если хотите, чтобы он выздоровел.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Разумный человек ставит себе предел даже в добрых делах.

Для путешествия по загробной жизни в белых тапочках ноги не нужны...
Да и приходит в мир человек головой вперед, потому шо ногами пользоваться не умеет.

Думаю, даже за несколько минут до того, как покончить с собой, я всё равно не осознала бы весь ужас этих слов: «никогда», «навсегда». Это постигаешь, только когда умирает человек, которого любишь, и тогда становится плохо, так плохо, будто погас фейерверк, и ты в полной тьме. Больно, одиноко, к горлу подкатывает тошнота, и каждое движение стоит усилий.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Что касается пьянства, то этот порок — насквозь телесный и материальный. Поэтому самый грубый из всех ныне существующих народов — тот, у которого особенно распространен этот порок. Другие пороки притупляют разум, пьянство же разрушает его и поражает тело.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Разве мошенничество становится менее гадким от того, что речь идет о нескольких су, а не о нескольких экю? Оно гадко само по себе.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Покопайся каждый из нас хорошенько в себе, и он обнаружит, что самые сокровенные его желания и надежды возникают и питаются по большей части за счёт кого-нибудь другого.

Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?

Бойся стариков в профессии, где умирают молодыми.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

Привезла скорая мужика с ножом в боку.
Его осматривает хирург:
— Больно?
— Только когда смеюсь.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Самое главное — это прививать вкус и любовь к науке; иначе мы воспитаем просто ослов, нагруженных книжной премудростью.

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Мы рождаемся с криком, умираем со стоном. Остаётся только жить со смехом...

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

После тех лиц, которые занимают самые высокие посты, я не знаю более несчастных, чем те, что им завидуют.

Следует смотреть не столько на то, что едят, сколько на то, с кем едят.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Пчёлы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы собрать нектар, который они целиком претворяют в мёд. Точно так же и то, что человек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Чем позднее приезжает скорая, тем точнее диагноз врача.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Бегущие впереди паровоза, как правило, попадают под него первыми.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Чем больше заполняется наша душа, тем вместительнее она становится.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Величие победы измеряется степенью её трудности.