Страх болезни

Летит, значит, оpёл. Тyт высовывается y него из жопы глист.
— Какая высота, Оpёл?
— Метpов 100, где-то.
Глист обpатно залез.
Оpёл поднялся повыше. Тyт глист снова вылез.
— Какая высота, Оpёл?
— Метpов 800, где-то.
Глист обpатно залез. Оpёл поднялся ещё выше. Паpит над веpшинами гоp, тащится. Опять появляется глист из того же отвеpстия и заявляет:
— Слышь, Оpел, ты смотpи не обосpись, вся семья волнyется!

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Пауки стали домашними животными значительно раньше кошек, но человек их почему-то до сих пор боится.

— Решил стать пилотом гражданской авиации, чтобы побороть свой самый большой страх.
— Страх высоты?
— Страх умереть в одиночестве.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Увидеть ужасного ядовитого паука — это ерунда! По-настоящему страшно становится, когда он пропадает из виду...

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Когда-то мы боялись, что нас забудут и потеряют, теперь опасаемся, что нас запомнят и найдут.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Сегодня утром мой отец предпринял очередную попытку помочь мне преодолеть мой давний и очень сильный страх перед лошадьми, для этого он отвёз меня на конюшню. Не прошло и полчаса, как одна из лошадей укусила меня за лицо...

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

А вы знаете, что такое страх? Страх — это, когда ночь, слабо горит ночник, ты дома только с котом, а он вдруг застывает, смотрит тебе за спину, и у него начинают увеличиваться зрачки. Он меня так скоро до инфаркта доведёт, тролль лохматый.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

— Помню у нас в деревне, в старом деревенском доме, домовой жил. Однажды я его даже видел.
— Ну не знаю, я с самого детства, сколько себя помню, боюсь всяких домовых, вурдалаков, призраков, вампиров и прочую нечисть...
— И почему ты их боишься?
— В смысле? Их вообще-то, все нормальные люди боятся.
— А чего их бояться-то, чего они плохого тебе сделали?

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нём, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.

Были как-то раз два знакомых приятеля с какой-то проверкой на очередном суперпуперсверхсекретном аэродроме. По окончании проверки вышли на взлётную полосу покурить. Стоят, курят дружною толпой, наблюдают за взлётом нереальных размеров бомбардировщика. И тут, при отрыве этого самого бомбардировщика от полосы, от него отваливается что-то подозрительно напоминающее авиационную бомбу, весьма нехилых таких размеров и шустренько так катится в их сторону... В общем, за считанные доли секунды вся толпа приняла лежачее положение в каких-то канавах и попыталась зарыться в землю. Лишь один седой как лунь, прожжённый полкан остался стоять с гордо выпрямленной спиной, и даже сигарету не выбросил. Когда бомба (а это была именно она) подкатилась почти к ногам полковника, остальные стали выбираться из своих укрытий.
И один молодой лейтенантик спросил:
— Товарищ полковник, а почему вы не прятались?
Полкан поправил сбитую порывом ветра прическу, сплюнул сигарету и ответил:
— А смысл прятаться? Она же ядерная.

Болезнь — это состояние организма, когда не хочется есть даже то, что запретил доктор.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Государственные дела требуют более смелой морали.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

— Меня всегда поражали люди, которые активно докапываются до сидячих в общественном транспорте граждан. У человека может быть температура и он не может стоять, может быть у него протезы и ему легче сидеть, чем стоять (в этой ситуации я бы отстегнул протезы и врезал бы хорошенько приставшему), а может он псих: ты его спросишь «Выходите на следующей?», а он достанет нож и отрежет тебе уши.
— Теперь у меня ещё +1 фобия...
— +1 тоже боюсь температуру подхватить.

А у меня, как всегда, страх тянет назад, любопытство подталкивает вперёд, гордость останавливает. И только здравый смысл нервно топчется на месте и ругается матом.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

— Как отличить плохой фильм ужасов от хорошего?
— Очень просто! В плохом фильме ужасов зрителя изо всех сил пугают битым стеклом, обгоревшими трупами, резкими звуками и внезапно выпрыгивающими зомби. А в хорошем — в кадр тихо-мирно вползает ежик, и от этого можно обосраться!

Мне почти 35, а я до сих пор запрыгиваю скорее в кровать, чтобы меня подкроватный монстр за ногу не схватил.

— Ой, Марик! Мне предстоит первая брачная ночь. Мне так страшно, так страшно!
— Ой, Сонечка, не волнуйся глупенькая! Вот рожать - это действительно страшно.
— Да ну, ерунда! Я шо,не рожала?

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Отправились туристы в горы. Расположились на ночлег. Разбили палатки, поужинали и легли спать. Тут весь лагерь просыпается от дикого крика в ночи: «Согни палец!!!». Все начинают судорожно искать, кто орёт. Оказалось, что один из бывалых альпинистов спит и кричит во сне: «Согни палец!!!!». Его срочно будят. Спрашивают, что случилось? Он просыпается и с облегчением, что это просто сон, рассказывает: «Идём по горной тропе. Я впереди. Слева отвесная стена, справа пропасть. Пройти можно только гуськом. А тут навстречу снежный человек. Огромный такой. Схватил меня, палец в жoпy засунул и держит над пропастью. Я чувствую, что соскальзываю. И говорю ему так дерзко "Убей меня, только друзей моих не трогай!!"».

...если все и дальше будет так продолжаться, я просто возьму, и наложу себе в руки.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.