Самоуважение

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Наши добродетели — это чаще всего искусно перенапряжённые пороки.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

В природе нет ничего бесполезного.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

В начале всяческой философии лежит удивление.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Мы трудимся лишь над тем, чтобы заполнить свою память, оставляя разум и совесть праздными.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Скромность — добродетель, стыдливость — порок.

Чванливые люди своим преувеличенным самоуважением освобождают других от необходимости уважать их.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Государственные дела требуют более смелой морали.

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

Гордость лишена лучшего качества пороков — она не способна скрываться.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Кто уважает себя, внушает почтение другим.

Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Бич человека — это воображаемое знание.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.