Самоуважение

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Государственные дела требуют более смелой морали.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Чванливые люди своим преувеличенным самоуважением освобождают других от необходимости уважать их.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Наши добродетели — это чаще всего искусно перенапряжённые пороки.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Ничто так не обескураживает порока, как сознание, что он угадан и что по его поводу уже раздался смех.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Все остальные пороки противоположны достоинствам, одна лишь гордость соприкасается с ними.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Бич человека — это воображаемое знание.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Скромность — добродетель, стыдливость — порок.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Кто уважает себя, внушает почтение другим.

Гордость лишена лучшего качества пороков — она не способна скрываться.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.