Философия и удивление

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Если ты направляешься к цели и станешь дорогою останавливаться, чтобы швырять камнями во всякую лающую на тебя собаку, то никогда не дойдёшь до цели.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Мудрость начинается с осознания того, что ты дурак.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Покопайся каждый из нас хорошенько в себе, и он обнаружит, что самые сокровенные его желания и надежды возникают и питаются по большей части за счёт кого-нибудь другого.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Подобно тому как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Цель хорошего гуманитарного образования состоит в том, чтобы научить тебя философски относиться к нехватке денег.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Есть правила без исключений, как например: в любом философском обсуждении авторитет ставится на последнее место или совсем не принимается во внимание.

«Народ должен сражаться за закон, как за свои стены».

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Однажды Далай-Ламу спросили:
— Что больше всего удивляет вас?
— Человек, – ответил Далай-Лама, — сначала он жертвует своим здоровьем для того, чтобы заработать деньги. Потом тратит деньги на восстановление здоровья. При этом он настолько беспокоится о своём будущем, что никогда не наслаждается настоящим. В результате, он не живёт ни в настоящем, ни в будущем. Он живёт так, как будто никогда не умрёт, а умирая, сожалеет о том, что не жил.

Лучше удивить всех своим результатом, чем постоянно рассказывать о своих планах.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Помню, как школьный трудовик сказал нам: «Жизнь — это вам... не это». И знаете, с тех пор ни одна философская система не смогла опровергнуть эту гармоничную формулу.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Люди как книги.
Одни обманывают красивой обложкой, другие удивляют содержанием.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Прекрасное, увы, недолговечно,
Живучи лишь обиды и увечья.