Отношение к смерти

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Почему-то, самый подходящий момент, задуматься о собственной жизни — это чьи-то похороны.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Никогда свобода слова не бывает столь драгоценна, как при случайном ударе молотком по пальцу.

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нём, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Бич человека — это воображаемое знание.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Вот ударишь напильником по голове – больно, не ударишь – скучно. Парадокс.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

Людей без лишнего веса больше всего на кладбище.

Жизнь — это кросс, в котором каждый стремится вырваться вперёд, чтобы прийти к финишу последним.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Мы рождаемся с криком, умираем со стоном. Остаётся только жить со смехом...

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

В природе нет ничего бесполезного.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

Привезла скорая мужика с ножом в боку.
Его осматривает хирург:
— Больно?
— Только когда смеюсь.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Лучше я умру по-своему, чем буду жить, по-вашему.

Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

— Повинную голову не секут...
— Голову нет... а вот задницу ещё как...

Государственные дела требуют более смелой морали.

Оказывается, иногда нужно умереть, чтобы тобой заинтересовались.

Мы трудимся лишь над тем, чтобы заполнить свою память, оставляя разум и совесть праздными.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Чем позднее приезжает скорая, тем точнее диагноз врача.

Мне столько раз приходилось слышать о людях, которые умирают от любви, но я, ни разу не видел, чтобы кто-то действительно умер.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.

Бегущие впереди паровоза, как правило, попадают под него первыми.