Достоинство

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Жизнь — как туалетная бумага. Вроде длинная, а тратим её на всякое говно.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Люди в молодости все похожи на виноград. Но с возрастом, беспокойные превращаются в вино, скучные – в уксус, сухие – в изюм, а крепкие – в чачу. И только самым игривым суждено стать шампанским.

Жизнь она такая, со второго аккаунта не зайдёшь.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Все остальные пороки противоположны достоинствам, одна лишь гордость соприкасается с ними.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Скромность увеличивает достоинство и извиняет посредственность.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Люди как книги.
Одни обманывают красивой обложкой, другие удивляют содержанием.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Некоторые ядовитые грибы очень похожи на хорошие, съедобные. Не отличишь, пока не отравишься.
С людьми — так же.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Знаете, наверное... Так бывает, когда лыжня толком не сформирована — идёшь и лыжи разъезжаются в разные стороны. Вот и у нас так суд и закон — то и дело разъезжаются...

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Скромность украшает гордость, как вода гасит пламя. Она подобна кольцу, которое вдевают в нос медведю.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Настоящую любовь можно сравнить с пожаром. В обоих случаях необходимо постоянное движение. И в обоих случаях жизнь может остановиться, если пропадает надежда или чувство боязни.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Кто сам говорит о своих достоинствах, тот смешон, но кто не сознаёт их — глуп.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Жизнь – как супермаркет: бери, что хочешь, но не забывай, что за всё придётся платить.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Всю дорогу в нашей стране пытаются бороться с поносом путём ограничения доступа к туалету.

Вы ничего не можете сделать с длиной вашей жизни. Но можете кое-что сделать с ее глубиной и широтой.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Вы не утонете, падая в воду. Вы утонете, стоя в ней.

Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.

Идея – как бактерия. Её сила так же велика. Любая, даже самая маленькая её крупица способна либо навсегда стать частью тебя, либо уничтожить.

Бич человека — это воображаемое знание.