Природа

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Человек всегда несёт в себе семя счастья и горя.

Подобно тому как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Однажды Далай-Ламу спросили:
— Что больше всего удивляет вас?
— Человек, – ответил Далай-Лама, — сначала он жертвует своим здоровьем для того, чтобы заработать деньги. Потом тратит деньги на восстановление здоровья. При этом он настолько беспокоится о своём будущем, что никогда не наслаждается настоящим. В результате, он не живёт ни в настоящем, ни в будущем. Он живёт так, как будто никогда не умрёт, а умирая, сожалеет о том, что не жил.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Почтительность, которою окружает ребёнка челядь, а также его осведомлённость о богатстве и величии своего рода являются немалыми помехами в правильном воспитании детей.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

После тех лиц, которые занимают самые высокие посты, я не знаю более несчастных, чем те, что им завидуют.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Признаваться в незнании — одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума.

Для меня кошки — образец для подражания в жизни.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Вовсе не обязательно делать из человека философа, прежде чем делать из него человека.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Права человека заканчиваются там, где начинаются права более сильного человека.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.

Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.

Господь привил человеку гордость для того, чтобы тот не так остро чувствовал свою никчёмность.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Человек всё больше мельчает, но всё чаще пытается прыгнуть выше головы.

Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Государственные дела требуют более смелой морали.