Заблуждение

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Покопайся каждый из нас хорошенько в себе, и он обнаружит, что самые сокровенные его желания и надежды возникают и питаются по большей части за счёт кого-нибудь другого.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

Подобно тому как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Заблуждения тоже следует менять.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нём, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Бич человека — это воображаемое знание.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.