Привычки

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Однажды Далай-Ламу спросили:
— Что больше всего удивляет вас?
— Человек, – ответил Далай-Лама, — сначала он жертвует своим здоровьем для того, чтобы заработать деньги. Потом тратит деньги на восстановление здоровья. При этом он настолько беспокоится о своём будущем, что никогда не наслаждается настоящим. В результате, он не живёт ни в настоящем, ни в будущем. Он живёт так, как будто никогда не умрёт, а умирая, сожалеет о том, что не жил.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

В природе нет ничего бесполезного.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Права человека заканчиваются там, где начинаются права более сильного человека.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Вовсе не обязательно делать из человека философа, прежде чем делать из него человека.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Человек должен делать выбор. В этом и состоит его сила — в могуществе его решений.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Человек всегда несёт в себе семя счастья и горя.

Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Господь привил человеку гордость для того, чтобы тот не так остро чувствовал свою никчёмность.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Человек всё больше мельчает, но всё чаще пытается прыгнуть выше головы.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Подобно тому как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.