Законы

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Когда вас раздевает муж — это любовь, когда грабитель — это преступление, когда государство — это закон.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нём, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Мы трудимся лишь над тем, чтобы заполнить свою память, оставляя разум и совесть праздными.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

В природе нет ничего бесполезного.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Конституция — это список прав, которыми вас никто не обязывает пользоваться.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

Государственные дела требуют более смелой морали.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.

Закон — величественная статуя, перед которой снимают шляпу, но проходят мимо.

Покопайся каждый из нас хорошенько в себе, и он обнаружит, что самые сокровенные его желания и надежды возникают и питаются по большей части за счёт кого-нибудь другого.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Подобно тому как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.