Суждение

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

Способность снизойти до влечений ребёнка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Всегда поступай правильно. Это доставит удовольствие некоторым людям и удивит всех прочих.

Однажды Далай-Ламу спросили:
— Что больше всего удивляет вас?
— Человек, – ответил Далай-Лама, — сначала он жертвует своим здоровьем для того, чтобы заработать деньги. Потом тратит деньги на восстановление здоровья. При этом он настолько беспокоится о своём будущем, что никогда не наслаждается настоящим. В результате, он не живёт ни в настоящем, ни в будущем. Он живёт так, как будто никогда не умрёт, а умирая, сожалеет о том, что не жил.

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Tсли человек прекратил спор, это ещё не значит, что вы правы. Dозможно он просто понял, что вы тупой.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Трусость — мать жестокости.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.

Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Я сделал много такого, чего стыжусь. Хотя то, чем я горжусь, ещё ужаснее.

Человек должен делать выбор. В этом и состоит его сила — в могуществе его решений.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Мы часто повторяем, что о человеке судят по его делам, но забываем иногда, что слово тоже поступок. Речь человека – зеркало его самого.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Доброта и скромность — вот два качества, которые никогда не должны утомлять человека.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Когда нам платят за благородный поступок – его у нас отнимают.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Признаваться в незнании — одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума.

У высокого положения есть то преимущество, что с ним можно по собственному желанию расстаться, и почти всегда есть возможность выбора более высокой или более низкой ступени: ведь не со всякой высоты непременно падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Человек всё больше мельчает, но всё чаще пытается прыгнуть выше головы.

Отсутствие желания мстить, как и отсутствие желания что-то доказывать — признак счастливого человека!

Государственные дела требуют более смелой морали.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.

Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.

Всегда найдутся люди, готовые на идиотские поступки во имя дурацкой идеи.

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Противны мне и владычество и поверхность.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.