Страх

Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.

Чем больше заполняется наша душа, тем вместительнее она становится.

Покопайся каждый из нас хорошенько в себе, и он обнаружит, что самые сокровенные его желания и надежды возникают и питаются по большей части за счёт кого-нибудь другого.

Разве мошенничество становится менее гадким от того, что речь идет о нескольких су, а не о нескольких экю? Оно гадко само по себе.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Чрезмерно сильное горе подавляет полностью нашу душу, стесняя свободу её проявлений.

— Как вы называете людей, которые боятся Санта-Клауса?
— Клаустрофобы.

— Ты где пропадал все эти дни?
— Я был в разведке.
— А не опасался один идти туда?
— И опасался и обосрался.

Однажды возвращалась домой пешком, была зима и в 19:00 вечера уже было очень темно. Иду по тротуару, до дома осталось буквально 5 минут, и тут я слышу сзади шаги, тяжёлые такие. Я насторожилась и ускорилась. Улица пустая, рядом — никого. Человек сзади тоже ускорился и говорит мне в спину зловещим голосом: «ДОГОНЯЯЯЮЮ». Сердце в пятки, холодный пот, а он опять, уже ближе ко мне: «ДОГОНЯЯЯЮЮ!». Я уже готова расстаться с жизнью и тут этот придурок обгоняет меня и улыбаясь во весь рот говорит мне: «И перегоняю!».

— Решил стать пилотом гражданской авиации, чтобы побороть свой самый большой страх.
— Страх высоты?
— Страх умереть в одиночестве.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

...если все и дальше будет так продолжаться, я просто возьму, и наложу себе в руки.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

— Ой, Марик! Мне предстоит первая брачная ночь. Мне так страшно, так страшно!
— Ой, Сонечка, не волнуйся, глупенькая! Вот рожать — это действительно страшно.
— Да ну, ерунда! Я шо, не рожала?

Человек страдает не столько от того, что происходит, сколько от того, как он оценивает то, что с ним происходит.

Хотел наложить на себя руки, но только подумав об этом, сразу наложил в штаны.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Самое главное — это прививать вкус и любовь к науке; иначе мы воспитаем просто ослов, нагруженных книжной премудростью.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

Летит орёл.
Из жопы вылезает глист:
— Какая высота?
— 1000 метров примерно.
— Выше давай!
Спустя некоторое время опять глист вылезает:
— Какая высота?
— Примерно 3 км.
— Выше давай!
Ещё через какое-то время (а орёл уже запарился крыльями махать) глист опять вылезает:
— Какая высота?
— Почти 6000 метров...
— Ну, ты это... смотри, не обосрись, а то ЭКИПАЖ волнуется!

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Тем, кто нами повелевает и правит, кто держит в руках своих судьбы мира, недостаточно обладать разумением среднего человека, мочь столько же, сколько можем мы; и если они не превосходят нас в достаточной мере, то уже тем самым оказываются гораздо ниже нашего уровня.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Тому, кто не постиг науки добра, всякая иная наука приносит лишь вред.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Что касается смерти, то ощущать её мы не можем; мы постигаем её только рассудком, ибо от жизни она отделена не более чем мгновением.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Разумный человек ставит себе предел даже в добрых делах.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Те, у кого одинаково злая воля, каково бы ни было различие в их положении, таят в себе одинаковую жестокость, бесчестность, грабительские наклонности, и все это в каждом из них тем отвратительнее, чем он трусливее, чем увереннее в себе и чем ловчее умеет прикрываться законами.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Нет стремления более естественного, чем стремление к знанию.

Только глупцы могут быть непоколебимы в своей уверенности.

Девушки до свадьбы всегда такие милые — переживают и волнуются за тебя. А после — услышав ночью шум в доме, будят, чтобы ты пошёл вниз и тебя первым убили.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Те, кто расшатывают государственный строй, чаще всего первыми и гибнут при его крушении.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Смотреть ужастики о домах с привидениями становится все тяжелей: я не сопереживаю людям, у которых есть в собственности недвижимость.

С чем бы мы ни знакомились, чем бы ни наслаждались, мы всё время чувствуем, что это нас не удовлетворяет, и жадно стремимся к будущему, к неизведанному, так как настоящее не может нас насытить; не потому, что в нем нет ничего, могущего нас насытить, а потому, что сами способы насыщения у нас нездоровые и беспорядочные.

Мне было настолько одиноко, что я смотрел фильм ужасов, чтобы не чувствовать себя одиноким.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.

Мужик в автобусе так сильно захрапел, что испугались все, кого он вёз.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Человек — изумительно суетное, поистине непонятное и вечно колеблющееся существо.

Когда-то мы боялись, что нас забудут и потеряют, теперь опасаемся, что нас запомнят и найдут.

А вы знаете, что такое страх? Страх — это, когда ночь, слабо горит ночник, ты дома только с котом, а он вдруг застывает, смотрит тебе за спину, и у него начинают увеличиваться зрачки. Он меня так скоро до инфаркта доведёт, тролль лохматый.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Подобно тому как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает.

— Ух, как же я боюсь стоматологов.
— Вы мне, конечно же, не поверите, но я наоборот получаю удовольствие. Однажды даже две недели ходил, всё придумывал, что мне там ещё сделать, пока деньги не кончились.
— Ничёсе! Кредит небось до сих пор выплачиваешь?
— Судя по всему, это стоматолог. Деньги у пациента кончились.

Вчера поздним вечером, двигаясь по безлюдной пустынной трассе, я подобрал неизвестного попутчика. Первое, что он мне сказал:
— Ого, а вы смелый человек.
— Это ещё почему? — удивился я.
— Откуда вам знать, что я не серийный убийца?
— Потому что реальные шансы на то, что двое серийных убийц окажутся в одном автомобиле, просто астрономические...

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?

Что касается пьянства, то этот порок — насквозь телесный и материальный. Поэтому самый грубый из всех ныне существующих народов — тот, у которого особенно распространен этот порок. Другие пороки притупляют разум, пьянство же разрушает его и поражает тело.

Наверное, один из самых серьёзных страхов детства, который я когда-либо испытывал, — это когда, будучи совсем ещё юным шалопаем, я сел за руль папиной «Волги» и принялся энергично крутить руль в разные стороны, как вдруг он у меня в руках заблокировался.
Первое, что пришло мне в ту секунду на ум:
— Так... Интересно, а как в детском доме нынче кормят?

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.