Страх

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.

Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Пчёлы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы собрать нектар, который они целиком претворяют в мёд. Точно так же и то, что человек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Овца боялась волка, а съел её пастух.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Когда-то мы боялись, что нас забудут и потеряют, теперь опасаемся, что нас запомнят и найдут.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Девушки до свадьбы всегда такие милые — переживают и волнуются за тебя. А после — услышав ночью шум в доме, будят, чтобы ты пошёл вниз и тебя первым убили.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Выпивают трое приятелей, беседуют. Зашёл разговор о том, кто какой самый страшный звук в жизни слышал.
Первый:
— Я вот шахтёром раньше работал. Самый страшный звук был когда крепи в забое перед обвалом трещать начали.
Даааа. Выпили.
Второй:
— Я как-то участвовал в полярной экспедиции на дрейфующей льдине. Самый страшный звук был когда вовремя шторма льдина раскалываться начала.
Вздохнули, выпили. Вопросительно смотрят на третьего.
Третий задумчиво:
— Гулял я как-то с одной девушкой. И вот раз мы у неё в квартире, бурный ceкс и неожиданно вернулся муж. Я от него голый по хате бегаю и прыг в окно...
— Ну, а звук-то страшный где??? – интересуются приятели.
— ...Я в окно, а он меня за яйца поймал... Так вот самый страшный звук был, когда он держа второй рукой перочинный ножик пытался его зубами открыть.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

...если все и дальше будет так продолжаться, я просто возьму, и наложу себе в руки.

— Ух, как же я боюсь стоматологов.
— Вы мне, конечно же, не поверите, но я наоборот получаю удовольствие. Однажды даже две недели ходил, всё придумывал, что мне там ещё сделать, пока деньги не кончились.
— Ничёсе! Кредит небось до сих пор выплачиваешь?
— Судя по всему, это стоматолог. Деньги у пациента кончились.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Слишком большое переживание (волнение) убило больше мечт, чем ошибки.

Мне было настолько одиноко, что я смотрел фильм ужасов, чтобы не чувствовать себя одиноким.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

А вы знаете, что такое страх? Страх — это, когда ночь, слабо горит ночник, ты дома только с котом, а он вдруг застывает, смотрит тебе за спину, и у него начинают увеличиваться зрачки. Он меня так скоро до инфаркта доведёт, тролль лохматый.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

— Меня всегда поражали люди, которые активно докапываются до сидячих в общественном транспорте граждан. У человека может быть температура и он не может стоять, может быть у него протезы и ему легче сидеть, чем стоять (в этой ситуации я бы отстегнул протезы и врезал бы хорошенько приставшему), а может он псих: ты его спросишь «Выходите на следующей?», а он достанет нож и отрежет тебе уши.
— Теперь у меня ещё +1 фобия...
— +1 тоже боюсь температуру подхватить.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

— Как вы называете людей, которые боятся Санта-Клауса?
— Клаустрофобы.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Противны мне и владычество и поверхность.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Способность снизойти до влечений ребёнка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

Идёт маленький мужичок по улице, тщедушный такой, пугливый, всех шарахается. И вдруг перед ним возникает здоровенная туша какого-то алкаша:
— Закурить не найдётся!?
Мужичок проскакивает у туши между ног и бежит домой. Пешком взлетает на свой этаж, забегает в квартиру, закрывается на все замки, достаёт из сейфа заряженное ружье, садится напротив входной двери и выдыхает:
— Закурить, бл... ему... Да пошёл ты на @уй!!!

— Изя, слетал бы в Турцию. Отдохнул.
— Сара, я летать боюсь.
— А ты выпей перед полётом.
— Когда я выпью, мне и тут хорошо.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Сегодня утром мой отец предпринял очередную попытку помочь мне преодолеть мой давний и очень сильный страх перед лошадьми, для этого он отвёз меня на конюшню. Не прошло и полчаса, как одна из лошадей укусила меня за лицо...