Суждение

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Не пытайтесь судить о книгах по обложкам.

Чем глубже река, тем меньше она издаёт шум.

Я считаю себя средним человеком, за исключением того факта, что считаю себя средним человеком.

Кошки — это видимая душа дома, потому что время, проведённое с ними, никогда не теряется зря.

Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.

После тех лиц, которые занимают самые высокие посты, я не знаю более несчастных, чем те, что им завидуют.

Трусость — мать жестокости.

Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.

«Сон не спасёт тебя, если у тебя устала душа»

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Иногда наш огонь гаснет, но другой человек снова раздувает его. Каждый из нас в глубочайшем долгу перед теми, кто не дал нашему огню потухнуть.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

В природе нет ничего бесполезного.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Что касается смерти, то ощущать её мы не можем; мы постигаем её только рассудком, ибо от жизни она отделена не более чем мгновением.

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Следует смотреть не столько на то, что едят, сколько на то, с кем едят.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

У высокого положения есть то преимущество, что с ним можно по собственному желанию расстаться, и почти всегда есть возможность выбора более высокой или более низкой ступени: ведь не со всякой высоты непременно падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Природа — приятный наставник, и даже не столько приятный, сколько осторожный и верный.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Смерть одного есть начало жизни другого.

Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.

Благородство души человека можно быстро измерить по тому, как он обращается с кошкой.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Противны мне и владычество и поверхность.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Шум оружия заглушает голос законов.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

Государственные дела требуют более смелой морали.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Тому, кто не постиг науки добра, всякая иная наука приносит лишь вред.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Любовь — это одна душа в двух телах. Ну, или два тела в одном душе...

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Самый ценный плод здоровья — возможность получать удовольствие.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нём, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.

Признаваться в незнании — одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума.

Почтительность, которою окружает ребёнка челядь, а также его осведомлённость о богатстве и величии своего рода являются немалыми помехами в правильном воспитании детей.

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.

Мы трудимся лишь над тем, чтобы заполнить свою память, оставляя разум и совесть праздными.

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

Тот, кто всегда в выигрыше, — не настоящий игрок.

Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Религия объединяет души, наука — умы, телевидение — дураков.

Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.