Суждение
Чтобы правильно судить о вещах возвышенных и великих, надо иметь такую же душу; в противном случае мы припишем им наши собственные изъяны.
Чтобы правильно судить о вещах возвышенных и великих, надо иметь такую же душу; в противном случае мы припишем им наши собственные изъяны.
Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.
Тем, кто нами повелевает и правит, кто держит в руках своих судьбы мира, недостаточно обладать разумением среднего человека, мочь столько же, сколько можем мы; и если они не превосходят нас в достаточной мере, то уже тем самым оказываются гораздо ниже нашего уровня.
Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.
Признаваться в незнании — одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума.
Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.
Трусость — мать жестокости.
Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?
Религия объединяет души, наука — умы, телевидение — дураков.
Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.
Те, у кого одинаково злая воля, каково бы ни было различие в их положении, таят в себе одинаковую жестокость, бесчестность, грабительские наклонности, и все это в каждом из них тем отвратительнее, чем он трусливее, чем увереннее в себе и чем ловчее умеет прикрываться законами.
Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нём, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.
Разумный человек ставит себе предел даже в добрых делах.
Почтительность, которою окружает ребёнка челядь, а также его осведомлённость о богатстве и величии своего рода являются немалыми помехами в правильном воспитании детей.
Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.
Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.
Что касается пьянства, то этот порок — насквозь телесный и материальный. Поэтому самый грубый из всех ныне существующих народов — тот, у которого особенно распространен этот порок. Другие пороки притупляют разум, пьянство же разрушает его и поражает тело.
Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.
Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.
Природа — приятный наставник, и даже не столько приятный, сколько осторожный и верный.
Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.
Самое главное — это прививать вкус и любовь к науке; иначе мы воспитаем просто ослов, нагруженных книжной премудростью.
В начале всяческой философии лежит удивление.
Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.
Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.
Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.
Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.
После тех лиц, которые занимают самые высокие посты, я не знаю более несчастных, чем те, что им завидуют.
Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.
Достойно похвалы деяние, а не сам человек.
Нет стремления более естественного, чем стремление к знанию.
Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.
В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.
Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.
Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.
Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.
Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.
Что касается смерти, то ощущать её мы не можем; мы постигаем её только рассудком, ибо от жизни она отделена не более чем мгновением.
Величие победы измеряется степенью её трудности.
Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.
Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.
Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.
Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.
Самый ценный плод здоровья — возможность получать удовольствие.
Мы трудимся лишь над тем, чтобы заполнить свою память, оставляя разум и совесть праздными.
С чем бы мы ни знакомились, чем бы ни наслаждались, мы всё время чувствуем, что это нас не удовлетворяет, и жадно стремимся к будущему, к неизведанному, так как настоящее не может нас насытить; не потому, что в нем нет ничего, могущего нас насытить, а потому, что сами способы насыщения у нас нездоровые и беспорядочные.
Гордый ум всегда бывает умом мелочным; гордая душа — это душа возвышенная.
Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.
Подобно тому как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает.
Шум оружия заглушает голос законов.
Чем глубже река, тем меньше она издаёт шум.
Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.
Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.
Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.
Покопайся каждый из нас хорошенько в себе, и он обнаружит, что самые сокровенные его желания и надежды возникают и питаются по большей части за счёт кого-нибудь другого.
Следует смотреть не столько на то, что едят, сколько на то, с кем едят.
Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.
Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.
Тот, кто всегда в выигрыше, — не настоящий игрок.
Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.
Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.
Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.
Смерть одного есть начало жизни другого.
Не пытайтесь судить о книгах по обложкам.
Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.
Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.
Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.
Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.
Тому, кто не постиг науки добра, всякая иная наука приносит лишь вред.
Разве мошенничество становится менее гадким от того, что речь идет о нескольких су, а не о нескольких экю? Оно гадко само по себе.
Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.
Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.
Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.
У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.
Я считаю себя средним человеком, за исключением того факта, что считаю себя средним человеком.
Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.
Любовь — это одна душа в двух телах. Ну, или два тела в одном душе...
Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.
Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.
Только глупцы могут быть непоколебимы в своей уверенности.
У высокого положения есть то преимущество, что с ним можно по собственному желанию расстаться, и почти всегда есть возможность выбора более высокой или более низкой ступени: ведь не со всякой высоты непременно падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься.