Похвала

Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.

У высокого положения есть то преимущество, что с ним можно по собственному желанию расстаться, и почти всегда есть возможность выбора более высокой или более низкой ступени: ведь не со всякой высоты непременно падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Противны мне и владычество и поверхность.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.

В погоне за похвалой лучшая приманка — скромность.

Трусость — мать жестокости.

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.

Способность снизойти до влечений ребёнка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Вовсе не обязательно делать из человека философа, прежде чем делать из него человека.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Тот, кто всегда в выигрыше, — не настоящий игрок.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Права человека заканчиваются там, где начинаются права более сильного человека.

Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Государственные дела требуют более смелой морали.

Когда речь идёт о чужих грехах, мы — судьи… Когда о своих, мы — адвокаты…

В начале всяческой философии лежит удивление.

Чтобы правильно судить о вещах возвышенных и великих, надо иметь такую же душу; в противном случае мы припишем им наши собственные изъяны.

Человек всё больше мельчает, но всё чаще пытается прыгнуть выше головы.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Человек должен делать выбор. В этом и состоит его сила — в могуществе его решений.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Почтительность, которою окружает ребёнка челядь, а также его осведомлённость о богатстве и величии своего рода являются немалыми помехами в правильном воспитании детей.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.

Чем глубже река, тем меньше она издаёт шум.

Шум оружия заглушает голос законов.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Собака будет хвалить вас, но вы должны хвалить кошку.

В природе нет ничего бесполезного.

Самый ценный плод здоровья — возможность получать удовольствие.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Я предпочитаю самостоятельно ковать себе душу, а не украшать её позаимствованным добром.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Признаваться в незнании — одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.