Мудрость

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.

Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Мы трудимся лишь над тем, чтобы заполнить свою память, оставляя разум и совесть праздными.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нём, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.

Следует смотреть не столько на то, что едят, сколько на то, с кем едят.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Трусость — мать жестокости.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

У высокого положения есть то преимущество, что с ним можно по собственному желанию расстаться, и почти всегда есть возможность выбора более высокой или более низкой ступени: ведь не со всякой высоты непременно падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься.

Самый ценный плод здоровья — возможность получать удовольствие.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Физик знает всё; математик — всё остальное.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.

Тот, кто всегда в выигрыше, — не настоящий игрок.

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Природа — приятный наставник, и даже не столько приятный, сколько осторожный и верный.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Государственные дела требуют более смелой морали.

Пчёлы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы собрать нектар, который они целиком претворяют в мёд. Точно так же и то, что человек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением.

Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.

Мудрость приходит с годами. Но пользоваться ею мешает старческий маразм.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Философия нисколько не ополчается против страстей естественных, лишь бы они знали меру, и она проповедует умеренность в них, а не бегство от них.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Гордость происходит от незнания самого себя. Со знанием же является скромность.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

В природе нет ничего бесполезного.

Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.

Способность снизойти до влечений ребёнка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Кошки знают больше, чем мы думаем, и думают больше, чем мы.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Почтительность, которою окружает ребёнка челядь, а также его осведомлённость о богатстве и величии своего рода являются немалыми помехами в правильном воспитании детей.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Тому, кто не постиг науки добра, всякая иная наука приносит лишь вред.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Противны мне и владычество и поверхность.

Учёность, как таковая, сама по себе есть нечто безличное. Для благородной души она может быть добавлением очень полезным, для какой-нибудь иной — вредоносным и пагубным. Вернее было бы сказать, что она вещь драгоценная для того, кто умеет ею пользоваться.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Смерть одного есть начало жизни другого.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.