Самокопание

Почтительность, которою окружает ребёнка челядь, а также его осведомлённость о богатстве и величии своего рода являются немалыми помехами в правильном воспитании детей.

Разве мошенничество становится менее гадким от того, что речь идет о нескольких су, а не о нескольких экю? Оно гадко само по себе.

Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

Тот, кто всегда в выигрыше, — не настоящий игрок.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

В начале всяческой философии лежит удивление.

С чем бы мы ни знакомились, чем бы ни наслаждались, мы всё время чувствуем, что это нас не удовлетворяет, и жадно стремимся к будущему, к неизведанному, так как настоящее не может нас насытить; не потому, что в нем нет ничего, могущего нас насытить, а потому, что сами способы насыщения у нас нездоровые и беспорядочные.

Подобно тому как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Тому, кто не постиг науки добра, всякая иная наука приносит лишь вред.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.

Человек всегда несёт в себе семя счастья и горя.

Хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.

Нет стремления более естественного, чем стремление к знанию.

Человек всё больше мельчает, но всё чаще пытается прыгнуть выше головы.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Права человека заканчиваются там, где начинаются права более сильного человека.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

В природе нет ничего бесполезного.

Следует смотреть не столько на то, что едят, сколько на то, с кем едят.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Вовсе не обязательно делать из человека философа, прежде чем делать из него человека.

Самое главное — это прививать вкус и любовь к науке; иначе мы воспитаем просто ослов, нагруженных книжной премудростью.

Кто имеет меньше, чем желает, должен знать, что он имеет больше, чем заслуживает.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Забыть человека нельзя, можно научиться жить без него.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Свободным я считаю того, кто ни на что не надеется и ничего не боится.

Однажды Далай-Ламу спросили:
— Что больше всего удивляет вас?
— Человек, – ответил Далай-Лама, — сначала он жертвует своим здоровьем для того, чтобы заработать деньги. Потом тратит деньги на восстановление здоровья. При этом он настолько беспокоится о своём будущем, что никогда не наслаждается настоящим. В результате, он не живёт ни в настоящем, ни в будущем. Он живёт так, как будто никогда не умрёт, а умирая, сожалеет о том, что не жил.

Те, кто расшатывают государственный строй, чаще всего первыми и гибнут при его крушении.

Самый ценный плод здоровья — возможность получать удовольствие.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Тем, кто нами повелевает и правит, кто держит в руках своих судьбы мира, недостаточно обладать разумением среднего человека, мочь столько же, сколько можем мы; и если они не превосходят нас в достаточной мере, то уже тем самым оказываются гораздо ниже нашего уровня.

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

После тех лиц, которые занимают самые высокие посты, я не знаю более несчастных, чем те, что им завидуют.

Разумный человек ставит себе предел даже в добрых делах.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Те, у кого одинаково злая воля, каково бы ни было различие в их положении, таят в себе одинаковую жестокость, бесчестность, грабительские наклонности, и все это в каждом из них тем отвратительнее, чем он трусливее, чем увереннее в себе и чем ловчее умеет прикрываться законами.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Только глупцы могут быть непоколебимы в своей уверенности.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Хорошо, что мы уже не дети и можем заниматься всякими интересными взрослыми штуками. Депрессией и самокопанием, например.

Люди имеют ничтожные и смехотворные желания. Мне иногда кажется, что они боятся быть счастливыми. Все их проблемы можно выразить одной фразой: «Они не хотят создавать собственное счастье, они хотят только уменьшить несчастье».

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Чаще всего мы больше радуемся детским шалостям, играм и проделкам наших детей, чем их вполне сознательным поступкам в зрелом возрасте, словно бы мы их любили для нашего развлечения, как мартышек, а не как людей.

Свобода заключается в возможности делать то, что желаешь. Без желаний нет свободы.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Господь привил человеку гордость для того, чтобы тот не так остро чувствовал свою никчёмность.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.