Самокопание

Когда все желания людей сбываются, им от этого не лучше.

Те, у кого одинаково злая воля, каково бы ни было различие в их положении, таят в себе одинаковую жестокость, бесчестность, грабительские наклонности, и все это в каждом из них тем отвратительнее, чем он трусливее, чем увереннее в себе и чем ловчее умеет прикрываться законами.

Хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.

Свободным я считаю того, кто ни на что не надеется и ничего не боится.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Вовсе не обязательно делать из человека философа, прежде чем делать из него человека.

Способность снизойти до влечений ребёнка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

Для меня кошки — образец для подражания в жизни.

Человек всегда несёт в себе семя счастья и горя.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Забыть человека нельзя, можно научиться жить без него.

Господь привил человеку гордость для того, чтобы тот не так остро чувствовал свою никчёмность.

Человек должен делать выбор. В этом и состоит его сила — в могуществе его решений.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Однажды Далай-Ламу спросили:
— Что больше всего удивляет вас?
— Человек, – ответил Далай-Лама, — сначала он жертвует своим здоровьем для того, чтобы заработать деньги. Потом тратит деньги на восстановление здоровья. При этом он настолько беспокоится о своём будущем, что никогда не наслаждается настоящим. В результате, он не живёт ни в настоящем, ни в будущем. Он живёт так, как будто никогда не умрёт, а умирая, сожалеет о том, что не жил.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Кто имеет меньше, чем желает, должен знать, что он имеет больше, чем заслуживает.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

Самое главное в жизни — это желание. Вы можете достичь всего, чего хотите, перед вами лежит целый мир, нет ничего невозможного. Всё, что только нужно, — это пожелать. Если у вас есть желание — ничто не станет у вас на пути. Цельтесь высоко.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Те, кто расшатывают государственный строй, чаще всего первыми и гибнут при его крушении.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.

Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Разве мошенничество становится менее гадким от того, что речь идет о нескольких су, а не о нескольких экю? Оно гадко само по себе.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Свобода заключается в возможности делать то, что желаешь. Без желаний нет свободы.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

Противны мне и владычество и поверхность.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Разумный человек ставит себе предел даже в добрых делах.

Права человека заканчиваются там, где начинаются права более сильного человека.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Чаще всего мы больше радуемся детским шалостям, играм и проделкам наших детей, чем их вполне сознательным поступкам в зрелом возрасте, словно бы мы их любили для нашего развлечения, как мартышек, а не как людей.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.