Животный мир

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Разве мошенничество становится менее гадким от того, что речь идет о нескольких су, а не о нескольких экю? Оно гадко само по себе.

Следует смотреть не столько на то, что едят, сколько на то, с кем едят.

Когда нам платят за благородный поступок – его у нас отнимают.

Тем, кто нами повелевает и правит, кто держит в руках своих судьбы мира, недостаточно обладать разумением среднего человека, мочь столько же, сколько можем мы; и если они не превосходят нас в достаточной мере, то уже тем самым оказываются гораздо ниже нашего уровня.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Трусость — мать жестокости.

Подобно тому как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает.

Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.

Что касается смерти, то ощущать её мы не можем; мы постигаем её только рассудком, ибо от жизни она отделена не более чем мгновением.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Чтобы правильно судить о вещах возвышенных и великих, надо иметь такую же душу; в противном случае мы припишем им наши собственные изъяны.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Что касается пьянства, то этот порок — насквозь телесный и материальный. Поэтому самый грубый из всех ныне существующих народов — тот, у которого особенно распространен этот порок. Другие пороки притупляют разум, пьянство же разрушает его и поражает тело.

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Нет стремления более естественного, чем стремление к знанию.

Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нём, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

В природе нет ничего бесполезного.

Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

Разумный человек ставит себе предел даже в добрых делах.

Покопайся каждый из нас хорошенько в себе, и он обнаружит, что самые сокровенные его желания и надежды возникают и питаются по большей части за счёт кого-нибудь другого.

Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

С чем бы мы ни знакомились, чем бы ни наслаждались, мы всё время чувствуем, что это нас не удовлетворяет, и жадно стремимся к будущему, к неизведанному, так как настоящее не может нас насытить; не потому, что в нем нет ничего, могущего нас насытить, а потому, что сами способы насыщения у нас нездоровые и беспорядочные.

Почтительность, которою окружает ребёнка челядь, а также его осведомлённость о богатстве и величии своего рода являются немалыми помехами в правильном воспитании детей.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Самое главное — это прививать вкус и любовь к науке; иначе мы воспитаем просто ослов, нагруженных книжной премудростью.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Шум оружия заглушает голос законов.

Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Мы трудимся лишь над тем, чтобы заполнить свою память, оставляя разум и совесть праздными.

Гордец редко бывает благородным человеком: он всегда убеждён, что получает меньше, чем заслуживает.

Те, у кого одинаково злая воля, каково бы ни было различие в их положении, таят в себе одинаковую жестокость, бесчестность, грабительские наклонности, и все это в каждом из них тем отвратительнее, чем он трусливее, чем увереннее в себе и чем ловчее умеет прикрываться законами.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Чем глубже река, тем меньше она издаёт шум.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Чем больше заполняется наша душа, тем вместительнее она становится.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

Смерть одного есть начало жизни другого.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

Бич человека — это воображаемое знание.

Признаваться в незнании — одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума.

Чрезмерно сильное горе подавляет полностью нашу душу, стесняя свободу её проявлений.

Самый ценный плод здоровья — возможность получать удовольствие.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Только глупцы могут быть непоколебимы в своей уверенности.

Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Тот, кто всегда в выигрыше, — не настоящий игрок.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Гордость — благородная страсть: она не слепа по отношению к собственным недостаткам. Этим отличается надменность.

Я предпочитаю самостоятельно ковать себе душу, а не украшать её позаимствованным добром.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Тому, кто не постиг науки добра, всякая иная наука приносит лишь вред.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Те, кто расшатывают государственный строй, чаще всего первыми и гибнут при его крушении.

Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

После тех лиц, которые занимают самые высокие посты, я не знаю более несчастных, чем те, что им завидуют.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Государственные дела требуют более смелой морали.