Законы

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

Подобно тому как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает.

Разумный человек ставит себе предел даже в добрых делах.

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Тому, кто не постиг науки добра, всякая иная наука приносит лишь вред.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.

Покопайся каждый из нас хорошенько в себе, и он обнаружит, что самые сокровенные его желания и надежды возникают и питаются по большей части за счёт кого-нибудь другого.

Только глупцы могут быть непоколебимы в своей уверенности.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Человек страдает не столько от того, что происходит, сколько от того, как он оценивает то, что с ним происходит.

Пчёлы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы собрать нектар, который они целиком претворяют в мёд. Точно так же и то, что человек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Знаете, наверное... Так бывает, когда лыжня толком не сформирована — идёшь и лыжи разъезжаются в разные стороны. Вот и у нас так суд и закон — то и дело разъезжаются...

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Почтительность, которою окружает ребёнка челядь, а также его осведомлённость о богатстве и величии своего рода являются немалыми помехами в правильном воспитании детей.

Хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Тем, кто нами повелевает и правит, кто держит в руках своих судьбы мира, недостаточно обладать разумением среднего человека, мочь столько же, сколько можем мы; и если они не превосходят нас в достаточной мере, то уже тем самым оказываются гораздо ниже нашего уровня.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Чем больше заполняется наша душа, тем вместительнее она становится.

Бич человека — это воображаемое знание.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

После тех лиц, которые занимают самые высокие посты, я не знаю более несчастных, чем те, что им завидуют.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.

Права человека заканчиваются там, где начинаются права более сильного человека.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Те, кто расшатывают государственный строй, чаще всего первыми и гибнут при его крушении.

Нам никто не мешает перевыполнить наши законы.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Разве мошенничество становится менее гадким от того, что речь идет о нескольких су, а не о нескольких экю? Оно гадко само по себе.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?

В начале всяческой философии лежит удивление.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Чаще всего мы больше радуемся детским шалостям, играм и проделкам наших детей, чем их вполне сознательным поступкам в зрелом возрасте, словно бы мы их любили для нашего развлечения, как мартышек, а не как людей.

Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Мы трудимся лишь над тем, чтобы заполнить свою память, оставляя разум и совесть праздными.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Человек — изумительно суетное, поистине непонятное и вечно колеблющееся существо.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Нет стремления более естественного, чем стремление к знанию.

Следует смотреть не столько на то, что едят, сколько на то, с кем едят.

Чрезмерно сильное горе подавляет полностью нашу душу, стесняя свободу её проявлений.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

С чем бы мы ни знакомились, чем бы ни наслаждались, мы всё время чувствуем, что это нас не удовлетворяет, и жадно стремимся к будущему, к неизведанному, так как настоящее не может нас насытить; не потому, что в нем нет ничего, могущего нас насытить, а потому, что сами способы насыщения у нас нездоровые и беспорядочные.

Самое главное — это прививать вкус и любовь к науке; иначе мы воспитаем просто ослов, нагруженных книжной премудростью.