Душа

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.

Те, кто расшатывают государственный строй, чаще всего первыми и гибнут при его крушении.

Если вы думаете, что у кошек нет души, то, возможно, вы недостаточно долго смотрели им в глаза.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Кошки — это видимая душа дома, потому что время, проведённое с ними, никогда не теряется зря.

Человек страдает не столько от того, что происходит, сколько от того, как он оценивает то, что с ним происходит.

Нет стремления более естественного, чем стремление к знанию.

Фанатизм есть признак подавленного сомнения. Если человек действительно убеждён в своей правоте, он абсолютно спокоен и может обсуждать противоположную точку зрения без тени негодования.

С чем бы мы ни знакомились, чем бы ни наслаждались, мы всё время чувствуем, что это нас не удовлетворяет, и жадно стремимся к будущему, к неизведанному, так как настоящее не может нас насытить; не потому, что в нем нет ничего, могущего нас насытить, а потому, что сами способы насыщения у нас нездоровые и беспорядочные.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Разве мошенничество становится менее гадким от того, что речь идет о нескольких су, а не о нескольких экю? Оно гадко само по себе.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Бич человека — это воображаемое знание.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Чаще всего мы больше радуемся детским шалостям, играм и проделкам наших детей, чем их вполне сознательным поступкам в зрелом возрасте, словно бы мы их любили для нашего развлечения, как мартышек, а не как людей.

Только глупцы могут быть непоколебимы в своей уверенности.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

Философия нисколько не ополчается против страстей естественных, лишь бы они знали меру, и она проповедует умеренность в них, а не бегство от них.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Часть вашей души так навсегда и останется спящей, если вы не любили кошек.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.

Что касается пьянства, то этот порок — насквозь телесный и материальный. Поэтому самый грубый из всех ныне существующих народов — тот, у которого особенно распространен этот порок. Другие пороки притупляют разум, пьянство же разрушает его и поражает тело.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Те, у кого одинаково злая воля, каково бы ни было различие в их положении, таят в себе одинаковую жестокость, бесчестность, грабительские наклонности, и все это в каждом из них тем отвратительнее, чем он трусливее, чем увереннее в себе и чем ловчее умеет прикрываться законами.

Покопайся каждый из нас хорошенько в себе, и он обнаружит, что самые сокровенные его желания и надежды возникают и питаются по большей части за счёт кого-нибудь другого.

Разумный человек ставит себе предел даже в добрых делах.

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Пчёлы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы собрать нектар, который они целиком претворяют в мёд. Точно так же и то, что человек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Самое главное — это прививать вкус и любовь к науке; иначе мы воспитаем просто ослов, нагруженных книжной премудростью.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

Тем, кто нами повелевает и правит, кто держит в руках своих судьбы мира, недостаточно обладать разумением среднего человека, мочь столько же, сколько можем мы; и если они не превосходят нас в достаточной мере, то уже тем самым оказываются гораздо ниже нашего уровня.

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Религия объединяет души, наука — умы, телевидение — дураков.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Отсутствие желания мстить, как и отсутствие желания что-то доказывать — признак счастливого человека!

Вложивший в женщину душу часто оказывается обманутым вкладчиком.

Человек — изумительно суетное, поистине непонятное и вечно колеблющееся существо.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Подобно тому как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает.

Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.

Многие люди очень бедны, потому что единственное, что у них есть, — это деньги.

Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Гордый ум всегда бывает умом мелочным; гордая душа — это душа возвышенная.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Чрезмерно сильное горе подавляет полностью нашу душу, стесняя свободу её проявлений.