Душа
Я предпочитаю самостоятельно ковать себе душу, а не украшать её позаимствованным добром.
Я предпочитаю самостоятельно ковать себе душу, а не украшать её позаимствованным добром.
Кошки — это видимая душа дома, потому что время, проведённое с ними, никогда не теряется зря.
Природа — приятный наставник, и даже не столько приятный, сколько осторожный и верный.
Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.
Гордый ум всегда бывает умом мелочным; гордая душа — это душа возвышенная.
Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.
У высокого положения есть то преимущество, что с ним можно по собственному желанию расстаться, и почти всегда есть возможность выбора более высокой или более низкой ступени: ведь не со всякой высоты непременно падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься.
Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.
Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.
Часть вашей души так навсегда и останется спящей, если вы не любили кошек.
Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.
Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.
Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.
Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.
Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.
Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.
Шум оружия заглушает голос законов.
Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.
Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.
Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.
Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.
«Сон не спасёт тебя, если у тебя устала душа»
Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.
Философия нисколько не ополчается против страстей естественных, лишь бы они знали меру, и она проповедует умеренность в них, а не бегство от них.
Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.
В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.
Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.
Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.
Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.
В природе нет ничего бесполезного.
Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.
Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.
У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.
Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.
Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.
Чаще всего мы больше радуемся детским шалостям, играм и проделкам наших детей, чем их вполне сознательным поступкам в зрелом возрасте, словно бы мы их любили для нашего развлечения, как мартышек, а не как людей.
Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.
Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.
Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.
Tсли человек прекратил спор, это ещё не значит, что вы правы. Dозможно он просто понял, что вы тупой.
Величие победы измеряется степенью её трудности.
Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.
Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.
Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.
Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.
Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.
Любовь — это одна душа в двух телах. Ну, или два тела в одном душе...
Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.
Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...
Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.
От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.
По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.
Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.
Человек — изумительно суетное, поистине непонятное и вечно колеблющееся существо.
Противны мне и владычество и поверхность.
Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.
Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?
Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.
Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?
Пчёлы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы собрать нектар, который они целиком претворяют в мёд. Точно так же и то, что человек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением.
Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.
Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.
Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.
Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.
В начале всяческой философии лежит удивление.
Государственные дела требуют более смелой морали.
Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.
Вложивший в женщину душу часто оказывается обманутым вкладчиком.
Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.
Смерть одного есть начало жизни другого.
Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.
Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.
В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.
Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.
Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.
Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.
Достойно похвалы деяние, а не сам человек.
Я считаю себя средним человеком, за исключением того факта, что считаю себя средним человеком.
Истина не становится мудрее от своего возраста.
Признаваться в незнании — одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума.