Незнание

Трусость — мать жестокости.

Учёность, как таковая, сама по себе есть нечто безличное. Для благородной души она может быть добавлением очень полезным, для какой-нибудь иной — вредоносным и пагубным. Вернее было бы сказать, что она вещь драгоценная для того, кто умеет ею пользоваться.

Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

У высокого положения есть то преимущество, что с ним можно по собственному желанию расстаться, и почти всегда есть возможность выбора более высокой или более низкой ступени: ведь не со всякой высоты непременно падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Чрезмерно сильное горе подавляет полностью нашу душу, стесняя свободу её проявлений.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

С чем бы мы ни знакомились, чем бы ни наслаждались, мы всё время чувствуем, что это нас не удовлетворяет, и жадно стремимся к будущему, к неизведанному, так как настоящее не может нас насытить; не потому, что в нем нет ничего, могущего нас насытить, а потому, что сами способы насыщения у нас нездоровые и беспорядочные.

Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

Следует смотреть не столько на то, что едят, сколько на то, с кем едят.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Тому, кто не постиг науки добра, всякая иная наука приносит лишь вред.

Противны мне и владычество и поверхность.

Самое главное — это прививать вкус и любовь к науке; иначе мы воспитаем просто ослов, нагруженных книжной премудростью.

Бич человека — это воображаемое знание.

Смерть одного есть начало жизни другого.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

Покопайся каждый из нас хорошенько в себе, и он обнаружит, что самые сокровенные его желания и надежды возникают и питаются по большей части за счёт кого-нибудь другого.

В природе нет ничего бесполезного.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Только глупцы могут быть непоколебимы в своей уверенности.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Природа — приятный наставник, и даже не столько приятный, сколько осторожный и верный.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.

Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.

Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нём, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.

Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Почтительность, которою окружает ребёнка челядь, а также его осведомлённость о богатстве и величии своего рода являются немалыми помехами в правильном воспитании детей.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Самый ценный плод здоровья — возможность получать удовольствие.

Что касается пьянства, то этот порок — насквозь телесный и материальный. Поэтому самый грубый из всех ныне существующих народов — тот, у которого особенно распространен этот порок. Другие пороки притупляют разум, пьянство же разрушает его и поражает тело.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Способность снизойти до влечений ребёнка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Даже разум глупца мирится с истиной.

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Тщеславие заставляет нас поступать противно нашим вкусам гораздо чаще, чем требование разума.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Тем, кто нами повелевает и правит, кто держит в руках своих судьбы мира, недостаточно обладать разумением среднего человека, мочь столько же, сколько можем мы; и если они не превосходят нас в достаточной мере, то уже тем самым оказываются гораздо ниже нашего уровня.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

После тех лиц, которые занимают самые высокие посты, я не знаю более несчастных, чем те, что им завидуют.

Государственные дела требуют более смелой морали.

Тот, кто всегда в выигрыше, — не настоящий игрок.