Незнание

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Природа — приятный наставник, и даже не столько приятный, сколько осторожный и верный.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Тот, кто всегда в выигрыше, — не настоящий игрок.

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

У высокого положения есть то преимущество, что с ним можно по собственному желанию расстаться, и почти всегда есть возможность выбора более высокой или более низкой ступени: ведь не со всякой высоты непременно падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься.

Учёность, как таковая, сама по себе есть нечто безличное. Для благородной души она может быть добавлением очень полезным, для какой-нибудь иной — вредоносным и пагубным. Вернее было бы сказать, что она вещь драгоценная для того, кто умеет ею пользоваться.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

После тех лиц, которые занимают самые высокие посты, я не знаю более несчастных, чем те, что им завидуют.

Покопайся каждый из нас хорошенько в себе, и он обнаружит, что самые сокровенные его желания и надежды возникают и питаются по большей части за счёт кого-нибудь другого.

Чтобы правильно судить о вещах возвышенных и великих, надо иметь такую же душу; в противном случае мы припишем им наши собственные изъяны.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Гордость происходит от незнания самого себя. Со знанием же является скромность.

Быть умным — это большое проклятие. Ты понимаешь правила игры, анализирует закономерность и тебе приходится притворяться тупым, чтобы выжить.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.

Смерть одного есть начало жизни другого.

Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.

Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Тому, кто не постиг науки добра, всякая иная наука приносит лишь вред.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нём, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Самый ценный плод здоровья — возможность получать удовольствие.

Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Следует смотреть не столько на то, что едят, сколько на то, с кем едят.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Трусость — мать жестокости.

Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Чем глубже река, тем меньше она издаёт шум.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.

Те, кто хвалит женщин, знают их недостаточно; те, кто их ругает, не знает их вовсе.

Кошки знают больше, чем мы думаем, и думают больше, чем мы.

Когда человеку семнадцать, он знает всё. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает всё — значит, ему всё ещё семнадцать.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Шум оружия заглушает голос законов.

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Физик знает всё; математик — всё остальное.

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

Я предпочитаю самостоятельно ковать себе душу, а не украшать её позаимствованным добром.

Способность снизойти до влечений ребёнка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.

Противны мне и владычество и поверхность.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.

Я считаю себя средним человеком, за исключением того факта, что считаю себя средним человеком.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Почтительность, которою окружает ребёнка челядь, а также его осведомлённость о богатстве и величии своего рода являются немалыми помехами в правильном воспитании детей.

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.