Пороки

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Гордость лишена лучшего качества пороков — она не способна скрываться.

Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.

Смерть одного есть начало жизни другого.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Я считаю себя средним человеком, за исключением того факта, что считаю себя средним человеком.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Способность снизойти до влечений ребёнка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Признаваться в незнании — одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

У высокого положения есть то преимущество, что с ним можно по собственному желанию расстаться, и почти всегда есть возможность выбора более высокой или более низкой ступени: ведь не со всякой высоты непременно падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?

Философия нисколько не ополчается против страстей естественных, лишь бы они знали меру, и она проповедует умеренность в них, а не бегство от них.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Шум оружия заглушает голос законов.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Трусость — мать жестокости.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Государственные дела требуют более смелой морали.

Скромность — добродетель, стыдливость — порок.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Противны мне и владычество и поверхность.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Я предпочитаю самостоятельно ковать себе душу, а не украшать её позаимствованным добром.

Хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.

Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.

Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Пчёлы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы собрать нектар, который они целиком претворяют в мёд. Точно так же и то, что человек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Чем глубже река, тем меньше она издаёт шум.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Учёность, как таковая, сама по себе есть нечто безличное. Для благородной души она может быть добавлением очень полезным, для какой-нибудь иной — вредоносным и пагубным. Вернее было бы сказать, что она вещь драгоценная для того, кто умеет ею пользоваться.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Наши добродетели — это чаще всего искусно перенапряжённые пороки.

Чаще всего мы больше радуемся детским шалостям, играм и проделкам наших детей, чем их вполне сознательным поступкам в зрелом возрасте, словно бы мы их любили для нашего развлечения, как мартышек, а не как людей.

Природа — приятный наставник, и даже не столько приятный, сколько осторожный и верный.