Человек разумный

Шум оружия заглушает голос законов.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Гордость — отсюда самолюбие, отсюда — пристрастность, неспособность самооценки, — отсюда глупость. Каждый гордец глуп в своих оценках, хотя бы от природы имел гениальный разум. И обратно, смиренный мудр, хотя бы был и «не умён»; сущность мудрости — чувство Истины и смирение перед ней — доступна ему.

Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Я считаю себя средним человеком, за исключением того факта, что считаю себя средним человеком.

Человек — изумительно суетное, поистине непонятное и вечно колеблющееся существо.

Добродетель не достигала бы таких высот, если бы ей в пути не помогало тщеславие.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Противны мне и владычество и поверхность.

Если ты добр с животными, они будут любить тебя до конца жизни. Если ты добр с человеком, то никто не знает, что из этого выйдет.

Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?

У высокого положения есть то преимущество, что с ним можно по собственному желанию расстаться, и почти всегда есть возможность выбора более высокой или более низкой ступени: ведь не со всякой высоты непременно падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься.

Доброта и скромность — вот два качества, которые никогда не должны утомлять человека.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Добрый человек свободен, даже если он раб; злой человек — раб, даже если он король.

Учёность, как таковая, сама по себе есть нечто безличное. Для благородной души она может быть добавлением очень полезным, для какой-нибудь иной — вредоносным и пагубным. Вернее было бы сказать, что она вещь драгоценная для того, кто умеет ею пользоваться.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Я предпочитаю самостоятельно ковать себе душу, а не украшать её позаимствованным добром.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Ваш дом всегда будет благословлен любовью, смехом и дружбой, если у вас есть кошка.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.

Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Способность снизойти до влечений ребёнка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Философия нисколько не ополчается против страстей естественных, лишь бы они знали меру, и она проповедует умеренность в них, а не бегство от них.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

Наши добродетели — это чаще всего искусно перенапряжённые пороки.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Скромность — это не только орнамент, но и страж добродетели.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Чаще всего мы больше радуемся детским шалостям, играм и проделкам наших детей, чем их вполне сознательным поступкам в зрелом возрасте, словно бы мы их любили для нашего развлечения, как мартышек, а не как людей.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

Лишь тот, кто честен и добр, благополучно достигает берега.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Тщеславие — свойство натур слабых и порочных, тогда как разумное самолюбие присуще людям вполне порядочным.

Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Пчёлы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы собрать нектар, который они целиком претворяют в мёд. Точно так же и то, что человек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением.

Природа — приятный наставник, и даже не столько приятный, сколько осторожный и верный.