Дети

Природа — приятный наставник, и даже не столько приятный, сколько осторожный и верный.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Кто видит слишком далеко, не спокоен сердцем. Не печалься же ни о чём заранее и не радуйся тому, чего ещё нет.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

— Запомни, Сонечка: дети наша радость, а мужчины наша слабость. Таки вот, один раз расслабишься — всю жизнь потом радуешься.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Человек — изумительно суетное, поистине непонятное и вечно колеблющееся существо.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

У высокого положения есть то преимущество, что с ним можно по собственному желанию расстаться, и почти всегда есть возможность выбора более высокой или более низкой ступени: ведь не со всякой высоты непременно падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Тщеславие заставляет нас поступать противно нашим вкусам гораздо чаще, чем требование разума.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Мой дом был бы чище без моей кошки, но моё сердце было бы грустным и пустым!

Человек страдает не столько от того, что происходит, сколько от того, как он оценивает то, что с ним происходит.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Чем больше заполняется наша душа, тем вместительнее она становится.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

Те, кто расшатывают государственный строй, чаще всего первыми и гибнут при его крушении.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Если ты вырастишь и воспитаешь детей — ты можешь баловать внуков. Но если ты разбалуешь детей, то тебе придётся растить и воспитывать внуков.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.

Философия нисколько не ополчается против страстей естественных, лишь бы они знали меру, и она проповедует умеренность в них, а не бегство от них.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.

Разве мошенничество становится менее гадким от того, что речь идет о нескольких су, а не о нескольких экю? Оно гадко само по себе.

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

В природе нет ничего бесполезного.

Я считаю себя средним человеком, за исключением того факта, что считаю себя средним человеком.

Все мужчины гордятся своими детьми. А эгоизм некоторых мужчин столь велик, что они гордятся даже своими жёнами.

Пчёлы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы собрать нектар, который они целиком претворяют в мёд. Точно так же и то, что человек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Вот и наступило такое время, что практически у каждого второклассника имеется в наличии навороченный смартфон, у некоторых даже крутой планшетник, а про аккаунты во всяких соц. сетях и микроблогах я вообще молчу. Сейчас вспоминаю себя во втором классе, так я был безумно рад простому набору новых разноцветных фломастеров.

Противны мне и владычество и поверхность.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Учёность, как таковая, сама по себе есть нечто безличное. Для благородной души она может быть добавлением очень полезным, для какой-нибудь иной — вредоносным и пагубным. Вернее было бы сказать, что она вещь драгоценная для того, кто умеет ею пользоваться.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.