Достоинство

Признаваться в незнании — одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума.

Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

Жизнь – как супермаркет: бери, что хочешь, но не забывай, что за всё придётся платить.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Пчёлы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы собрать нектар, который они целиком претворяют в мёд. Точно так же и то, что человек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

Хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Вы не утонете, падая в воду. Вы утонете, стоя в ней.

Трусость — мать жестокости.

Бич человека — это воображаемое знание.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Я считаю себя средним человеком, за исключением того факта, что считаю себя средним человеком.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Учёность, как таковая, сама по себе есть нечто безличное. Для благородной души она может быть добавлением очень полезным, для какой-нибудь иной — вредоносным и пагубным. Вернее было бы сказать, что она вещь драгоценная для того, кто умеет ею пользоваться.

У высокого положения есть то преимущество, что с ним можно по собственному желанию расстаться, и почти всегда есть возможность выбора более высокой или более низкой ступени: ведь не со всякой высоты непременно падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься.

Способность снизойти до влечений ребёнка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.

Философия нисколько не ополчается против страстей естественных, лишь бы они знали меру, и она проповедует умеренность в них, а не бегство от них.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.

Люди как книги.
Одни обманывают красивой обложкой, другие удивляют содержанием.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Природа — приятный наставник, и даже не столько приятный, сколько осторожный и верный.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Смерть одного есть начало жизни другого.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Противны мне и владычество и поверхность.

Скромность украшает гордость, как вода гасит пламя. Она подобна кольцу, которое вдевают в нос медведю.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

Я предпочитаю самостоятельно ковать себе душу, а не украшать её позаимствованным добром.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.

Скромность увеличивает достоинство и извиняет посредственность.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.

Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нём, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

Все остальные пороки противоположны достоинствам, одна лишь гордость соприкасается с ними.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

В природе нет ничего бесполезного.

Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Идея – как бактерия. Её сила так же велика. Любая, даже самая маленькая её крупица способна либо навсегда стать частью тебя, либо уничтожить.

Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Государственные дела требуют более смелой морали.

Жизнь она такая, со второго аккаунта не зайдёшь.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.

Знаете, наверное... Так бывает, когда лыжня толком не сформирована — идёшь и лыжи разъезжаются в разные стороны. Вот и у нас так суд и закон — то и дело разъезжаются...