Человеческие пороки

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Слово есть поступок.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Ничто так не обескураживает порока, как сознание, что он угадан и что по его поводу уже раздался смех.

Гордость лишена лучшего качества пороков — она не способна скрываться.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

Разве мошенничество становится менее гадким от того, что речь идет о нескольких су, а не о нескольких экю? Оно гадко само по себе.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Забыть человека нельзя, можно научиться жить без него.

Когда речь идёт о чужих грехах, мы — судьи… Когда о своих, мы — адвокаты…

Те, у кого одинаково злая воля, каково бы ни было различие в их положении, таят в себе одинаковую жестокость, бесчестность, грабительские наклонности, и все это в каждом из них тем отвратительнее, чем он трусливее, чем увереннее в себе и чем ловчее умеет прикрываться законами.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Те, кто расшатывают государственный строй, чаще всего первыми и гибнут при его крушении.

С чем бы мы ни знакомились, чем бы ни наслаждались, мы всё время чувствуем, что это нас не удовлетворяет, и жадно стремимся к будущему, к неизведанному, так как настоящее не может нас насытить; не потому, что в нем нет ничего, могущего нас насытить, а потому, что сами способы насыщения у нас нездоровые и беспорядочные.

Нет стремления более естественного, чем стремление к знанию.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Только глупцы могут быть непоколебимы в своей уверенности.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Реальная ценность характера проявляется тогда, когда человек поступает правильно, зная, что никто не будет знать, как он поступил.

Подобно тому как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает.

Человек всё больше мельчает, но всё чаще пытается прыгнуть выше головы.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Однажды Далай-Ламу спросили:
— Что больше всего удивляет вас?
— Человек, – ответил Далай-Лама, — сначала он жертвует своим здоровьем для того, чтобы заработать деньги. Потом тратит деньги на восстановление здоровья. При этом он настолько беспокоится о своём будущем, что никогда не наслаждается настоящим. В результате, он не живёт ни в настоящем, ни в будущем. Он живёт так, как будто никогда не умрёт, а умирая, сожалеет о том, что не жил.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Чрезмерно сильное горе подавляет полностью нашу душу, стесняя свободу её проявлений.

Для меня кошки — образец для подражания в жизни.

Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.

Человек всегда несёт в себе семя счастья и горя.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?

Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Тем, кто нами повелевает и правит, кто держит в руках своих судьбы мира, недостаточно обладать разумением среднего человека, мочь столько же, сколько можем мы; и если они не превосходят нас в достаточной мере, то уже тем самым оказываются гораздо ниже нашего уровня.

Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

Скромность — добродетель, стыдливость — порок.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Разумный человек ставит себе предел даже в добрых делах.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Вовсе не обязательно делать из человека философа, прежде чем делать из него человека.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Самое главное — это прививать вкус и любовь к науке; иначе мы воспитаем просто ослов, нагруженных книжной премудростью.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

Тщеславие заставляет нас поступать противно нашим вкусам гораздо чаще, чем требование разума.

Господь привил человеку гордость для того, чтобы тот не так остро чувствовал свою никчёмность.