Наука добра

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

Добродетель не достигала бы таких высот, если бы ей в пути не помогало тщеславие.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Будущее обязательно принесёт счастье каждому, кто в него верит, кто идёт к нему своим непростым путём, спотыкается, иногда даже падает, но всё равно сохраняет веру в добро и желание нести это добро людям!

Способность снизойти до влечений ребёнка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нём, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Скромность — это не только орнамент, но и страж добродетели.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Смерть одного есть начало жизни другого.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.

Признаваться в незнании — одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума.

Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Нет величия там, где нет простоты, добра и правды.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Противны мне и владычество и поверхность.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

Религия объединяет души, наука — умы, телевидение — дураков.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Природа — приятный наставник, и даже не столько приятный, сколько осторожный и верный.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Пчёлы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы собрать нектар, который они целиком претворяют в мёд. Точно так же и то, что человек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением.

Самое незначительное проявление доброты намного ценнее одного лишь намерения.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

В теории нет разницы между практикой и теорией, на практике есть.

Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.

Скромность должна быть добродетелью тех, у кого нет других.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Наши добродетели — это чаще всего искусно перенапряжённые пороки.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Государственные дела требуют более смелой морали.