Полное согласие

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Те, у кого одинаково злая воля, каково бы ни было различие в их положении, таят в себе одинаковую жестокость, бесчестность, грабительские наклонности, и все это в каждом из них тем отвратительнее, чем он трусливее, чем увереннее в себе и чем ловчее умеет прикрываться законами.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Чаще всего мы больше радуемся детским шалостям, играм и проделкам наших детей, чем их вполне сознательным поступкам в зрелом возрасте, словно бы мы их любили для нашего развлечения, как мартышек, а не как людей.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

Те, кто расшатывают государственный строй, чаще всего первыми и гибнут при его крушении.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.

Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

У вас так бывало, что ведёшь диалог интеллигентно, аргументируешь убедительно, выстраиваешь логические цепочки, а через некоторое время говоришь — бл*ть, иди на х*й! И понимаешь, что с этого и надо было начинать?

Тем, кто нами повелевает и правит, кто держит в руках своих судьбы мира, недостаточно обладать разумением среднего человека, мочь столько же, сколько можем мы; и если они не превосходят нас в достаточной мере, то уже тем самым оказываются гораздо ниже нашего уровня.

Разумный человек ставит себе предел даже в добрых делах.

— А по-нормальному ты умеешь говорить?
— Ответ, к сожалению, — не да.

Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Лучше скажи мало, но хорошо.

Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Философия нисколько не ополчается против страстей естественных, лишь бы они знали меру, и она проповедует умеренность в них, а не бегство от них.

Самое главное — это прививать вкус и любовь к науке; иначе мы воспитаем просто ослов, нагруженных книжной премудростью.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Пчёлы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы собрать нектар, который они целиком претворяют в мёд. Точно так же и то, что человек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Арабская поговорка:
«Если ты говоришь, то позаботься о том, чтобы твои слова были лучше, чем молчание».

Когда человек начинает рассказывать вам о своих наполеоновских планах, постарайтесь уточнить у него, о каких именно планах идёт речь — планы Наполеона перед вторжением в Россию, планы после его разгромного поражения в России или планы на острове Святой Елены?

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

— Ежик, почему ты такой грустный?
— Потому что я умный.
— А почему вчера был весёлый?
— Потому что вчера у меня были бабки.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Человек страдает не столько от того, что происходит, сколько от того, как он оценивает то, что с ним происходит.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Чем больше заполняется наша душа, тем вместительнее она становится.

— Быть умнее идиота не так уж и сложно. Куда сложнее ему это доказать.
— Я не совсем Вас понял, что Вы хотите этим сказать?

Человек — изумительно суетное, поистине непонятное и вечно колеблющееся существо.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Подобно тому как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

Разве мошенничество становится менее гадким от того, что речь идет о нескольких су, а не о нескольких экю? Оно гадко само по себе.

Величие победы измеряется степенью её трудности.