Судья

Зал суда. Идёт бракоразводный процесс.
Судья:
— Почему вы хотите развестись со своим мужем?
— А он меня в постели не устраивает!
Женские голоса из зала:
— Всех устраивает, а её не устраивает!
Мужские голоса:
— Да её вообще никто не устраивает!

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

— Почему за украденную свинью прямиком в СИЗО, а за взятку в 2 миллиона долларов – под домашний арест?
— Потому что доллары – это ничем не обеспеченная бумага, а свинья – материальная ценность.

— Ой вей, двадцать лет! Ваша честь, я уже слишком стар, мине таки 90 лет…
— Суд не требует от вас невозможного, гражданин Кацман, отсидите сколько сможете…

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Философия нисколько не ополчается против страстей естественных, лишь бы они знали меру, и она проповедует умеренность в них, а не бегство от них.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

Выбор, сделанный в гневе, невозможно исправить.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Чаще всего мы больше радуемся детским шалостям, играм и проделкам наших детей, чем их вполне сознательным поступкам в зрелом возрасте, словно бы мы их любили для нашего развлечения, как мартышек, а не как людей.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Разве мошенничество становится менее гадким от того, что речь идет о нескольких су, а не о нескольких экю? Оно гадко само по себе.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

В наше время «Садись, пять» звучит неоднозначно...

Человек страдает не столько от того, что происходит, сколько от того, как он оценивает то, что с ним происходит.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Противны мне и владычество и поверхность.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Судья:
— Ну, что же, подсудимый, теперь выбор остаётся только за вами. 30 дней тюрьмы или выплата 500 000 рублей.
Подсудимый:
— Вот это да! Конечно же, я возьму деньги!

Сочувствие и переживание предполагает, что я переживаю в себе то, что пережито другим человеком, и, следовательно, в этом переживании он и я — одно. Все знания о другом человеке действительны настолько, насколько они опираются на мое переживание того, что переживает он.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Человек — изумительно суетное, поистине непонятное и вечно колеблющееся существо.

— Не могли бы вы нам объяснить, госпожа обвиняемая, откуда у Вас взялись все эти Ваши машины и квартиры?
— Не наши, а Ваши, господин судья.
— Судебное заседание объявляется закрытым. Обвиняемая полностью оправдана!

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Те, кто расшатывают государственный строй, чаще всего первыми и гибнут при его крушении.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Я считаю себя средним человеком, за исключением того факта, что считаю себя средним человеком.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

Пчёлы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы собрать нектар, который они целиком претворяют в мёд. Точно так же и то, что человек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Способность снизойти до влечений ребёнка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

Учёность, как таковая, сама по себе есть нечто безличное. Для благородной души она может быть добавлением очень полезным, для какой-нибудь иной — вредоносным и пагубным. Вернее было бы сказать, что она вещь драгоценная для того, кто умеет ею пользоваться.

Районный судья приговорил бутылку водки за 20 минут.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

— Вы проговариваетесь к пожизненному нахождению во френдзонt строгого режима.
— Но.. Я ведь я плохой парень, я стану ещё хуже, обещаю!
*насильно уводят*
— Ваша честь! У меня есть доказательства того, что я полный м*дак!

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.

Вкус пищи знает тот, кто ест; ответить может лишь тот, кого спрашивают; сны видит лишь тот, кто спит; а для злодея наилучшим примером служит судья, сам достойный суда.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?

Китайцы говорят: «Никогда не зли доброго — последствий не знаете ни ты, ни он».

Фанатизм есть признак подавленного сомнения. Если человек действительно убеждён в своей правоте, он абсолютно спокоен и может обсуждать противоположную точку зрения без тени негодования.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.