Страх

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.

Шум оружия заглушает голос законов.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Доступность операции — ещё не показатель того, что её надо делать.

Главная страсть цивилизованного человечества — высокомерие.

Тот, кто всегда в выигрыше, — не настоящий игрок.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

Глупо сомневаться в себе, в то время как другие боятся твоего потенциала.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Противны мне и владычество и поверхность.

Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.

Нет стремления более естественного, чем стремление к знанию.

Трусость — мать жестокости.

Я предпочитаю самостоятельно ковать себе душу, а не украшать её позаимствованным добром.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Учёность, как таковая, сама по себе есть нечто безличное. Для благородной души она может быть добавлением очень полезным, для какой-нибудь иной — вредоносным и пагубным. Вернее было бы сказать, что она вещь драгоценная для того, кто умеет ею пользоваться.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Способность снизойти до влечений ребёнка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Свобода означает ответственность. Вот почему большинство людей боится её.

А у меня, как всегда, страх тянет назад, любопытство подталкивает вперёд, гордость останавливает. И только здравый смысл нервно топчется на месте и ругается матом.

Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Признаваться в незнании — одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Гордость — благородная страсть: она не слепа по отношению к собственным недостаткам. Этим отличается надменность.

Чтобы правильно судить о вещах возвышенных и великих, надо иметь такую же душу; в противном случае мы припишем им наши собственные изъяны.

Чем глубже река, тем меньше она издаёт шум.

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Смерть одного есть начало жизни другого.

У высокого положения есть то преимущество, что с ним можно по собственному желанию расстаться, и почти всегда есть возможность выбора более высокой или более низкой ступени: ведь не со всякой высоты непременно падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Следует смотреть не столько на то, что едят, сколько на то, с кем едят.

Терпение и настойчивость обладают магическим эффектом, перед которым трудности исчезают, а препятствия растворяются. — JQA

Природа — приятный наставник, и даже не столько приятный, сколько осторожный и верный.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Болезнь — это состояние организма, когда не хочется есть даже то, что запретил доктор.

Бич человека — это воображаемое знание.

Самая могущественная страсть — тщеславие. Спаси меня от этой страсти — и я сам избавлюсь от остальных.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Я считаю себя средним человеком, за исключением того факта, что считаю себя средним человеком.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Мы трудимся лишь над тем, чтобы заполнить свою память, оставляя разум и совесть праздными.

В природе нет ничего бесполезного.

Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.

Почтительность, которою окружает ребёнка челядь, а также его осведомлённость о богатстве и величии своего рода являются немалыми помехами в правильном воспитании детей.

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.

Тому, кто не постиг науки добра, всякая иная наука приносит лишь вред.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.

После тех лиц, которые занимают самые высокие посты, я не знаю более несчастных, чем те, что им завидуют.

Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.

Государственные дела требуют более смелой морали.

Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нём, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.