Высокое положение

Приходит как-то раз к полковнику его сын и спрашивает:
— Папа, скажи, когда я вырасту, стану ли я сержантом?
— Да, конечно же станешь!
— Папа, а лейтенантом стану?
— И лейтенантом тоже станешь!
— А майором?
— И майором!
— А полковником?
— Да, и полковником станешь.
— А генералом?!
— Нет, сынок, у генерала свои дети есть...

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Красноречие, отвлекая внимание на себя, наносит ущерб самой сути вещей.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Самое главное — это прививать вкус и любовь к науке; иначе мы воспитаем просто ослов, нагруженных книжной премудростью.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Те, у кого одинаково злая воля, каково бы ни было различие в их положении, таят в себе одинаковую жестокость, бесчестность, грабительские наклонности, и все это в каждом из них тем отвратительнее, чем он трусливее, чем увереннее в себе и чем ловчее умеет прикрываться законами.

Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

С чем бы мы ни знакомились, чем бы ни наслаждались, мы всё время чувствуем, что это нас не удовлетворяет, и жадно стремимся к будущему, к неизведанному, так как настоящее не может нас насытить; не потому, что в нем нет ничего, могущего нас насытить, а потому, что сами способы насыщения у нас нездоровые и беспорядочные.

Бич человека — это воображаемое знание.

Всё в человеке идёт вместе с ним в гору и под гору.

Подобно тому как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает.

Тем, кто нами повелевает и правит, кто держит в руках своих судьбы мира, недостаточно обладать разумением среднего человека, мочь столько же, сколько можем мы; и если они не превосходят нас в достаточной мере, то уже тем самым оказываются гораздо ниже нашего уровня.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Трусость — мать жестокости.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нём, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Мы трудимся лишь над тем, чтобы заполнить свою память, оставляя разум и совесть праздными.

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

Тот, кто всегда в выигрыше, — не настоящий игрок.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

Покопайся каждый из нас хорошенько в себе, и он обнаружит, что самые сокровенные его желания и надежды возникают и питаются по большей части за счёт кого-нибудь другого.

Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.

Те, кто расшатывают государственный строй, чаще всего первыми и гибнут при его крушении.

Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

Только глупцы могут быть непоколебимы в своей уверенности.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Смерть одного есть начало жизни другого.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

Признаваться в незнании — одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

В природе нет ничего бесполезного.

Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.

Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

Государственные дела требуют более смелой морали.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Самый ценный плод здоровья — возможность получать удовольствие.

Нет стремления более естественного, чем стремление к знанию.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Разве мошенничество становится менее гадким от того, что речь идет о нескольких су, а не о нескольких экю? Оно гадко само по себе.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.

Следует смотреть не столько на то, что едят, сколько на то, с кем едят.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Почтительность, которою окружает ребёнка челядь, а также его осведомлённость о богатстве и величии своего рода являются немалыми помехами в правильном воспитании детей.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Тому, кто не постиг науки добра, всякая иная наука приносит лишь вред.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Разумный человек ставит себе предел даже в добрых делах.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.