Красноречие

Мы трудимся лишь над тем, чтобы заполнить свою память, оставляя разум и совесть праздными.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Мы не привыкли искать высшего нашего удовлетворения в душе и ждать от неё главной помощи, несмотря на то, что именно она — единственная и полновластная госпожа и нашего состояния, и нашего поведения.

Учёность, как таковая, сама по себе есть нечто безличное. Для благородной души она может быть добавлением очень полезным, для какой-нибудь иной — вредоносным и пагубным. Вернее было бы сказать, что она вещь драгоценная для того, кто умеет ею пользоваться.

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.

В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.

В начале всяческой философии лежит удивление.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Природа — приятный наставник, и даже не столько приятный, сколько осторожный и верный.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Тот, кто всегда в выигрыше, — не настоящий игрок.

Только глупцы могут быть непоколебимы в своей уверенности.

В природе нет ничего бесполезного.

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Почтительность, которою окружает ребёнка челядь, а также его осведомлённость о богатстве и величии своего рода являются немалыми помехами в правильном воспитании детей.

Суть современного мира: самый умный получил по морде от самого сильного, по заказу самого богатого.

Тому, кто не постиг науки добра, всякая иная наука приносит лишь вред.

Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

Государственные дела требуют более смелой морали.

Нет такой уловки или приёма в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.

Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.

Нет стремления более естественного, чем стремление к знанию.

Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.

Признаваться в незнании — одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Противны мне и владычество и поверхность.

После тех лиц, которые занимают самые высокие посты, я не знаю более несчастных, чем те, что им завидуют.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Бич человека — это воображаемое знание.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

У высокого положения есть то преимущество, что с ним можно по собственному желанию расстаться, и почти всегда есть возможность выбора более высокой или более низкой ступени: ведь не со всякой высоты непременно падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Ни то, что предшествует смерти, ни то, что за ней следует, не является её принадлежностью.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

С чем бы мы ни знакомились, чем бы ни наслаждались, мы всё время чувствуем, что это нас не удовлетворяет, и жадно стремимся к будущему, к неизведанному, так как настоящее не может нас насытить; не потому, что в нем нет ничего, могущего нас насытить, а потому, что сами способы насыщения у нас нездоровые и беспорядочные.

Следует смотреть не столько на то, что едят, сколько на то, с кем едят.

Самый ценный плод здоровья — возможность получать удовольствие.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нём, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Трусость — мать жестокости.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Способность снизойти до влечений ребёнка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?

Смерть одного есть начало жизни другого.

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.