Непоколебимая уверенность

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Доблесть, которою так жаждут прославиться, может проявиться при случае столь же блистательно, независимо от того, надето ли на нас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь ли вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.

Достойно похвалы деяние, а не сам человек.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Первый признак возрастного маразма — ты лучше всех знаешь как оно всё должно быть.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

Противны мне и владычество и поверхность.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Тщеславные люди вызывают презрение мудрых, восторг у глупцов, являются идолами для паразитов и рабами собственных страстей.

Учёность, как таковая, сама по себе есть нечто безличное. Для благородной души она может быть добавлением очень полезным, для какой-нибудь иной — вредоносным и пагубным. Вернее было бы сказать, что она вещь драгоценная для того, кто умеет ею пользоваться.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Славолюбивый человек служит игрушкой для умных, кумиром для глупцов, добычей для паразитов и рабом для собственного тщеславия.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Когда у меня просят совета, всегда советую одно: Шлите всех лесом с их советами, ваша жизнь, вам и решать.

Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.

Для того чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того чтобы научиться самому.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

В каждом государстве жажда славы растёт вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.

Те, кто расшатывают государственный строй, чаще всего первыми и гибнут при его крушении.

Философия нисколько не ополчается против страстей естественных, лишь бы они знали меру, и она проповедует умеренность в них, а не бегство от них.

Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

Хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.

Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Мы настолько тщеславны, что нам даже не безразлично мнение тех, кто нам не безразличен.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Чем больше заполняется наша душа, тем вместительнее она становится.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

Человек страдает не столько от того, что происходит, сколько от того, как он оценивает то, что с ним происходит.

Чаще всего мы больше радуемся детским шалостям, играм и проделкам наших детей, чем их вполне сознательным поступкам в зрелом возрасте, словно бы мы их любили для нашего развлечения, как мартышек, а не как людей.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Уверенность людей в своих убеждениях зависит не от качества доказательств, а от логичности истории, которую сумел выстроить для себя их разум.

Бывают люди, которые поправляются от одного вида лекарств.

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?

Человек — изумительно суетное, поистине непонятное и вечно колеблющееся существо.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Деревья — и те как будто издают стоны, когда им наносят увечья.

Кто никогда не меняет своего мнения, любит себя больше, чем истину.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Природа — приятный наставник, и даже не столько приятный, сколько осторожный и верный.

Способность снизойти до влечений ребёнка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

О нас думают плохо лишь те, кто хуже нас.
А те, кто лучше нас... им просто не до нас.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Разве мошенничество становится менее гадким от того, что речь идет о нескольких су, а не о нескольких экю? Оно гадко само по себе.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.