Человеческая душа

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

Пусть детство смотрит вперёд, старость — назад: не это ли обозначали два лица Януса?

Кто попал далее цели, так же точно промахнулся, как и тот, кто не попал в цель.

Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистине отеческое наказание.

Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.

Любовь — это одна душа в двух телах. Ну, или два тела в одном душе...

У высокого положения есть то преимущество, что с ним можно по собственному желанию расстаться, и почти всегда есть возможность выбора более высокой или более низкой ступени: ведь не со всякой высоты непременно падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься.

Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.

Противны мне и владычество и поверхность.

Признаваться в незнании — одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Пусть всякий, кто сможет, остерегается попасть в руки судьи, когда этот судья — победоносный и вооруженный до зубов враг.

Истина не становится мудрее от своего возраста.

Столько имён, столько побед и завоеваний, погребённых в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории своё имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Наружность мужчины служит весьма малым ручательством за него, но тем не менее, она представляет нечто значительное.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.

Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами править собою, считают всякий иной образ правления чем-то противоестественным и чудовищным. Те, которые привыкли к монархии, поступают ничуть не иначе. И какой бы удобный случай к изменению государственного порядка ни предоставила им судьба, они даже тогда, когда с величайшим трудом отделались от какого-нибудь невыносимого государя, торопятся посадить на его место другого, ибо не могут решиться возненавидеть порабощение.

Государственные дела требуют более смелой морали.

Те, которые вменяют людям в вину их всегдашнее влечение к будущему и учат хвататься за блага, даруемые нам настоящим, и ни о чем больше не помышлять, — ибо будущее ещё менее в нашей власти, чем даже прошлое, — затрагивают одно из наиболее распространенных человеческих заблуждений, если только можно назвать заблуждением то, к чему толкает нас, дабы мы продолжали творить её дело, сама природа; озабоченная в большей мере тем, чтобы мы были деятельны, чем чтобы владели истиной, она внушает нам среди многих других и эту обманчивую мечту.

Кто ниспровергает законы, тот грозит самым добропорядочным людям бичом и верёвкой.

Чаще всего мы больше радуемся детским шалостям, играм и проделкам наших детей, чем их вполне сознательным поступкам в зрелом возрасте, словно бы мы их любили для нашего развлечения, как мартышек, а не как людей.

Религия объединяет души, наука — умы, телевидение — дураков.

Благородство души человека можно быстро измерить по тому, как он обращается с кошкой.

Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Доброта и скромность — вот два качества, которые никогда не должны утомлять человека.

Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

Философы ни о чём не спорят так страстно и так ожесточённо, как по поводу того, в чём состоит высшее благо человека; по подсчётам Варрона существовало двести восемьдесят восемь школ, занимавшихся этим вопросом <...> Одни говорят, что наше высшее благо состоит в добродетели; другие – что в наслаждении, третьи – в следовании природе; кто находит его в науке, кто – в отсутствии страданий, а кто в том, чтобы не поддаваться видимостям...

Люди ничему не верят так твёрдо, как тому, о чём они меньше всего знают.

Страх то придаёт крылья ногам, то приковывает их к земле.

Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.

Я считаю себя средним человеком, за исключением того факта, что считаю себя средним человеком.

Если жёны и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они, если потребуется, столь же охотно смотреть им в спину?

Наука — великое украшение и весьма полезное орудие.

Покопайся каждый из нас хорошенько в себе, и он обнаружит, что самые сокровенные его желания и надежды возникают и питаются по большей части за счёт кого-нибудь другого.

Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.

Описывать прошлое — меньший риск, чем описывать настоящее, ибо в этом случае писатель отвечает только за точную передачу заимствованного им у других.

В общем же всё состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом.

Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.

Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Человек всё больше мельчает, но всё чаще пытается прыгнуть выше головы.

Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.

Наука — великолепное снадобье; но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят.

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.

У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.

Хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.

Гордый ум всегда бывает умом мелочным; гордая душа — это душа возвышенная.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всём, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Иногда наш огонь гаснет, но другой человек снова раздувает его. Каждый из нас в глубочайшем долгу перед теми, кто не дал нашему огню потухнуть.