Страхи

Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он лишь чуточку возвышается над ним.

— Решил стать пилотом гражданской авиации, чтобы побороть свой самый большой страх.
— Страх высоты?
— Страх умереть в одиночестве.

Когда наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений рода человеческого.

Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.

Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.

Те, у кого одинаково злая воля, каково бы ни было различие в их положении, таят в себе одинаковую жестокость, бесчестность, грабительские наклонности, и все это в каждом из них тем отвратительнее, чем он трусливее, чем увереннее в себе и чем ловчее умеет прикрываться законами.

Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.

Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.

Когда философ Диоген нуждался в деньгах, он не говорил, что одолжит их у друзей; он говорил, что попросит друзей возвратить ему долг.

Хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.

Если люди хороши только из-за боязни наказания и желания награды, то мы действительно жалкие создания.

— Нееет!!! Не буду я прыгать с парашютом! У меня клаустрофобия.
— Тааняяя! Клаустрофобия – это боязнь замкнутого пространства. Где ты тут видишь замкнутое пространство?
— В гробу! В гробу, блин, я вижу замкнутое пространство!

Величие победы измеряется степенью её трудности.

Мне почти 35, а я до сих пор запрыгиваю скорее в кровать, чтобы меня подкроватный монстр за ногу не схватил.

Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.

— Ух, как же я боюсь стоматологов.
— Вы мне, конечно же, не поверите, но я наоборот получаю удовольствие. Однажды даже две недели ходил, всё придумывал, что мне там ещё сделать, пока деньги не кончились.
— Ничёсе! Кредит небось до сих пор выплачиваешь?
— Судя по всему, это стоматолог. Деньги у пациента кончились.

Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдётся всего два или три ребёнка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.

Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито всё, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.

Слишком большое переживание (волнение) убило больше мечт, чем ошибки.

Человек — изумительно суетное, поистине непонятное и вечно колеблющееся существо.

Самое главное — это прививать вкус и любовь к науке; иначе мы воспитаем просто ослов, нагруженных книжной премудростью.

Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.

Судья, вынесший обвиняемому приговор в припадке гнева, сам заслуживает смертного приговора.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.

Картина стольких государственных смут и смен в судьбах различных народов учит нас не слишком гордиться собой.

Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.

— Помню, у нас в деревне, в старом доме, домовой жил. Однажды я его даже видел.
— Ну не знаю... Я с самого детства, сколько себя помню, боюсь всяких домовых, вурдалаков, призраков, вампиров и прочей нечисти...
— И почему ты их боишься?
— В смысле? Их, вообще-то, все нормальные люди боятся.
— А чего их бояться-то, чего они плохого тебе сделали?

Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.

Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.

По мере того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их удовольствиями искусственными.

Если ты богат, не думай об этом, если ты беден – не принимай свою бедность всерьёз. Если ты способен жить в мире, помня о том, что мир — это только спектакль, ты будешь свободным, тебя не коснутся страдания. Страдания – результат серьезного отношения к жизни; блаженство – результат игры. Воспринимай жизнь, как игру и радуйся ей!

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели и является первым требованием к правителю государства.

Пчёлы перелетают с цветка на цветок для того, чтобы собрать нектар, который они целиком претворяют в мёд. Точно так же и то, что человек заимствует у других, будет преобразовано и переплавлено им самим, чтобы стать его собственным творением, то есть собственным его суждением.

Любви бояться – значит, бояться жить, а кто боится жить, тот уже на половину мёртв.

Чаще всего мы больше радуемся детским шалостям, играм и проделкам наших детей, чем их вполне сознательным поступкам в зрелом возрасте, словно бы мы их любили для нашего развлечения, как мартышек, а не как людей.

Нет наставницы более немилосердной и коварной, чем наша привычка. Мало-помалу, украдкой забирает она власть над нами, но, начиная скромно и добродушно, она с течением времени укореняется и укрепляется в нас, пока наконец не сбрасывает покрова со своего властного и деспотического лица, и тогда мы не смеем уже поднять на неё взгляд.

Судьба не приносит нам ни зла, ни добра, она поставляет лишь сырую материю того и другого и способное оплодотворить эту материю семя.

Невежество бывает двоякого рода: одно — безграмотное, предшествует знанию, другое — чванное, следует за ним.

Подобно тому как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает.

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарён от природы.

Когда у нас нет настоящих болезней, наука награждает нас придуманными ею.

Счастье лежит только на тех путях, по которым ходят все.

Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.

Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.

Разве мошенничество становится менее гадким от того, что речь идет о нескольких су, а не о нескольких экю? Оно гадко само по себе.

Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у неё всё пойдёт в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.

Если хочешь излечиться от невежества, надо в нём признаться.

Дочка 2 года ещё толком не разговаривает. Каждый раз, когда заходит к нам в спальню показывает пальцем на люстру и начинает плакать. Вот лежу перед сном смотрю на эту люстру и как-то страшно. Жду, когда дочь уже расскажет что же там не так...

Мы берём на хранение чужие мысли и знания, только и всего. Нужно, однако, сделать их собственными.

— Меня всегда поражали люди, которые активно докапываются до сидячих в общественном транспорте граждан. У человека может быть температура и он не может стоять, может быть у него протезы и ему легче сидеть, чем стоять (в этой ситуации я бы отстегнул протезы и врезал бы хорошенько приставшему), а может он псих: ты его спросишь «Выходите на следующей?», а он достанет нож и отрежет тебе уши.
— Теперь у меня ещё +1 фобия...
— +1 тоже боюсь температуру подхватить.

Психоаналитик:
— Вы знаете, коллега, моя знакомая боится темноты. Пытался её убедить, что ничего страшного там нет. Но она привела свои доводы, и теперь я тоже боюсь темноты...

Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.

Те, кто расшатывают государственный строй, чаще всего первыми и гибнут при его крушении.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.

Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.

Тем, кто нами повелевает и правит, кто держит в руках своих судьбы мира, недостаточно обладать разумением среднего человека, мочь столько же, сколько можем мы; и если они не превосходят нас в достаточной мере, то уже тем самым оказываются гораздо ниже нашего уровня.

7-летний Я:
* Испуганно сижу в комнате ожидания у зубного врача *
Мама:
— Да ничего страшного, это совсем не больно!
Ребёнок в соседней комнате:
* СПААААААА-ААА-ААаа-ааааа-сиииииии-тееееее!!! *

Разумный человек ставит себе предел даже в добрых делах.

Философия нисколько не ополчается против страстей естественных, лишь бы они знали меру, и она проповедует умеренность в них, а не бегство от них.

Первоначально чьё-либо личное заблуждение становится общим, а затем уж общее заблуждение становится личным. Вот и растёт постройка, к которой каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события оказывается осведомлённым лучше, чем непосредственный, а последний человек, узнавший о нём, — гораздо более убеждённым, чем первый.

Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам не казались.

Завтрашнего дня боятся те, кто не умеет строить сегодняшний, а когда люди не могут ничего выстроить сегодня, они уговаривают себя, что у них все получится завтра, но так не бывает, потому что завтра все превращается в сегодня.

Ради чего врачи с таким рвением добиваются доверия своего пациента, не скупясь на лживые посулы поправить его здоровье, если не для того, чтобы его воображение пришло на помощь их надувательским предписаниям?

Покопайся каждый из нас хорошенько в себе, и он обнаружит, что самые сокровенные его желания и надежды возникают и питаются по большей части за счёт кого-нибудь другого.

Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.

Мы не можем обойтись без брака, и вместе с тем мы его принижаем. Здесь происходит то же, что наблюдается возле клеток: птицы, находящиеся на воле, отчаянно стремятся проникнуть в них; те же, которые сидят взаперти, так же отчаянно стремятся выйти наружу.